За истекшие шесть лет служения епископа Симона на кафедре Мурманской и Мончегорской епархии до жителей Кольского Севера доходила, как правило, лишь официальная информация о трудах правящего архиерея, о плодах его архипастырской деятельности. Однако более конкретных материалов, способных раскрыть нам образ этого человека, показать его духовный путь, до сих пор не публиковалось.

Сегодня мы восполняем этот пробел. Материал, предлагаемый нашим читателям, представлен мурманским поэтом Николаем Владимировичем КОЛЫЧЕВЫМ. Это результат его бесед с Владыкой Симоном в декабре 2001 года. Мы надеемся, что в повествовании читатель найдёт ответы на многие возникающие в нашей повседневной жизни вопросы.

Жизнь соткана из чудес

Человек верующий призван жить не только в горизонтали материальной жизни. Душа не может удовлетвориться одними мирскими потребностями - «хлебом насущным». Получил человек зарплату. Распределил: это - на питание, это - за квартиру, это на одежду. Что-то осталось - в кино сходил, в театр, в библиотеку. А душа мятется, еще чего-то просит. Хочет чего-то высшего. И чтоб подняться к этому, «высшему» - надо идти в Храм. Еще выше - причаститься Христовых Тайн. Вот Чудо - выше и чудеснее которого на земле ничего нет.

Что такое Чудо? Ну, вот, приведем совсем понятный житейский пример. У человека нет денег. Ни копейки. И вдруг - раз! Они где-то обнаруживаются. Да еще и значительная сумма! И человек субъективно принимает это как Чудо. Конечно, это радостное событие. Но, порадовавшись, надо его и осмыслить, и оценить. И возблагодарить. Господа.

Мы должны иметь правильное отношение к Чуду. Ведь не просто так, не от излишка Господь дает нам чудеса. Не развлекает нас Господь чудесами. И не надо создавать ажиотаж по поводу чудес. Господь посылает их всегда с определенной целью. К чудесам, особенно к выдающимся, явным надо подходить осмысленно и благоговейно. Не стоит кричать, хлопать в ладоши, собирая толпу досужих зевак.

Мироточивая икона

Замироточила у женщины дома икона. Прибегает она в храм:

- Ой, ой! Икона! Мироточит! Батюшка! Батюшка! Люди добрые! Икона! У меня! Дома! Я миро собрала!

Батюшка молчит. Стоит в раздумье. Женщина обиделась, собралась уходить. Тут батюшка, видимо, пожалев ее, говорит:

- Ну, приноси икону. Пусть в храме будет.

Правильно в этом случае засомневался батюшка. Вот, принесет она в церковь икону. А дальше что будет? Дальше - люди узнают, понесется молва, потянется поток верующих и неверующих. И просто любопытствующих. Начнут щупать, нюхать, замерять, исследовать. А зачем это все? Если бы икона в храме замироточила - другое дело. А эта икона может даже мироточить перестать, оттого что ее с места на место перенесут.

Женщина, хозяйка мироточивой иконы, пришла ко мне с сомненьями: нести икону в храм или нет. Мы с ней поговорили. Разобрались.

Ведь это ей было явлено чудо, как поддержка. Ей, а ни кому другому. Не для ажиотажа, не для зрелища, а только для нее. Потому что, как понял я из ее рассказа, у нее столько трудностей! Одни проблемы в жизни. Сын не работает. Больной. Она рассказала, как он получил свою болезнь - это ужас! И вот - она, мать, старушка, на свою пенсию содержит себя и больного сына. Тяжек ее крест! Не на кого ей уповать, кроме Спасителя.

Но, когда она обнаружила, что икона мироточит, какая для нее это была радость, какой светлый миг! Как она сама светилась, когда об этом рассказывала!

И мне бывало в жизни тяжко. И я терял всякую надежду, и я бывал в отчаянии. О, как нужен мне был один миг какой-то, что-то светлое, что-то существенное, какой-то знак от Бога. Как он был мне нужен. Как был для меня важен: И он у меня был!

Горькое прозрение

Я заканчивал среднюю школу. Учился я хорошо, несмотря на то, что ежедневно приходилось ходить по 8 километров в одну сторону. Зато уроки успевал все выучить и повторить за полтора часа пути.

Еще в седьмом классе у меня зародилась мечта - стать врачом. Чем она была навеяна, что или кто послужил примером - не знаю, не помню. Но мечта была. Со временем она превратилась в цель.

После окончания школы я решил поступить в университет, на медицинский факультет. В СССР тогда было всего 4 университета. Ближайший из них в Ужгороде.

В школе приближались выпускные экзамены. Первый был по украинской литературе. Этот предмет я знал отлично. Спасибо нашей учительнице за то, что была строга и требовательна к нам. Я ее очень любил, несмотря на ее строгость. Вспоминаю и люблю по сей день.

Нам дали несколько дней на подготовку. Тема сочинения была неизвестна, и поэтому я перечитывал всю программную литературу и размышлял по поводу прочитанного. Это было относительно свободное время, и я решил заранее взять справку в сельсовете для поездки в университет. Паспортов в то время у жителей сельской местности не было. При необходимости выехать куда-нибудь в сельсовете выдавали справку «Пограничная зона», которая заменяла паспорт.

В сельсовете меня встретила секретарша. Полная женщина неприступного вида. Таких обычно брали как типажи - играть роли бюрократок в советских «производственных» фильмах. «Бюрократесса», - окрестил я ее про себя и заулыбался. Настроение у меня было приподнятое, даже праздничное. Сбывалась моя мачта. Вот, сейчас получу справку, сдам экзамены (в чем я ни минуты не сомневался) и:

- Ну, что у Вас? - голос секретарши вернул меня из сладких грез в административную действительность. Я спрятал улыбку, дабы преждевременно не навлечь на себя гнев такой важной ответственной персоны, собрался с духом и изложил цель своего появления. Она полистала какие-то бумаги, отчеркнула что-то ногтем и, скривив губу, с высокомерной усмешкой глянула на меня:

- Учиться, говоришь? А ты знаешь, что твой отец не заплатил налоги?

Я как-то сразу не понял смысла ее ответа и растерянно пролепетал:

- Ну... отец... он расплатится:

И тут до меня дошло, что она не выдаст мне справку. А без этой справки я никуда не смогу поехать. Первый же милиционер меня остановит. Мне стало горько, оттого что моя судьба зависит от какой-то бумажки, от воли этой «бюрократессы». От ее мимолетной прихоти, ее настроения, от чьего-то указания, которое она исполняет. Вот от чего, вот от кого зависит судьба моей мечты, которую я столько лет вынашивал, которой я жил, ради осуществления которой учился. Скрипнув зубами, я попытался привести последний (как казалось мне веский) аргумент:

- Но у меня же есть ПРАВО  учиться! Право на образование, гарантированное.

- Никуда ты не поедешь, пока налоги не заплатите! - отрезала она и встала, хлопнув папкой бумаг по столу, показывая этим, что разговор закончен. Сдерживая слезы, я выскочил на улицу.

Прибежав домой, я сел писать письмо в ЦК КПСС Генеральному секретарю Л. И. Брежневу. Так как голова моя была забита украинской литературой, то письмо получилось несколько похожим на сочинение. В основу моего обращения лег рассказ Ивана Франко «Добрый заработок» - о том, как крестьянин, отработав на хозяина, не смог рассчитаться с налогами и поборами. В конце концов, у него описали все имущество и пустили по свету.

Шел 1967 год, юбилейный год 50-летия Великой Октябрьской социалистической Революции (как тогда называли октябрьский переворот). И в письме я апеллировал к тому, что через полувека после освобождения крестьян от феодально-крепостнического гнета мы живем, как в эпоху царизма, оставаясь, по сути, до сих пор крепостными.

Как ни странно, мое письмо быстро дошло до ЦК и вернулось с надлежащей резолюцией в райком партии Полтавского района. В это время в райкоме работала 2-ой секретарь райкома комсомола Анна Никитична, которая меня хорошо знала как участника различных районных олимпиад и спортивных соревнований, на которых я всегда показывал хорошие результаты. Узнав о моей проблеме, она взялась помочь. Беседа с ней успокоила меня. Она тоже была убеждена, что я прав. Обнадеживала как представитель власти, что справедливость обязательно восторжествует.

Мы приехали в сельсовет и... торжества справедливости не произошло. Председатель сельского совета Наливайко просто-напросто «послал» нас. Говорят, что после этого его вызывали в райком, разбирали. Даже, кажется, наказали. Слегка. Но меня это уже не интересовало.

Я не знаю, как одним словом охарактеризовать мое состояние в то время.

Это был и крах иллюзий, и потеря веры во власть, в людей, в справедливость, в доброту, в милосердие. Те идеалы, в которые нас учили верить, оказались ложными. Я это очень переживал. Замкнулся в себе, подолгу находился один, ни с кем не разговаривал. Я думал. Думал о правде и кривде окружающей жизни.

На экзамене по литературе была дана тема сочинения: «Коммунисты романа Михаила Стельмаха «Правда и Кривда» - борцы за народное счастье». Я не смог написать это сочинение. Как мог я его писать после всего, что со мной произошло?!

Учителя ходили в недоумении: «Как так? Что случилось?». Они знали, что роман я читал, что мысли излагать грамотно умею. Они и не предполагали, что у меня в тот момент в голове роились такие мысли, которые в то время лучше было не излагать ни в письменной, ни в устной форме. Но я никому ничего не говорил, не объяснял.

Школу я все-таки закончил хорошо, с серебряной медалью. И справку мне выдали в сельсовете, и документы я в университет отвез. Но поступать не стал. Что-то надломилось во мне. Я впал в отчаянье. К тому же заболел желтухой. Родители видели, что со мной что-то не то, но я своими переживаниями не делился и с родителями. С началом болезни они даже как-то успокоились, поскольку мое поведение вписывалось в клинику заболевания. Полгода провел под наблюдением врача. Плохо мне было. Но до сих пор не могу понять, от чего я больше страдал, от болезни или тех душевных мук, которые раздирали меня, и порою кажется, что болезнь эта была следствием моих переживаний.

Сейчас, с высоты прожитых лет, сквозь призму жизненного и духовного опыта, ситуация эта мне, может быть, уже и не кажется столь страшной и безнадежной, но тогда, тогда я жил, как в аду.

Апостол Павел говорил: «Могий вместити, да вместит». Прежде я не мог вместить всю несправедливость этого мира. Сталкиваясь с подлостью, с грязью душевной, моя душа кипела и бунтовала. Я не мог согласиться, смириться с тем, что «коммунисты - борцы за народное счастье».

Я прозрел! Раскрылась вся авантюра этой системы. У меня еще не было иммунитета ко злу, к мерзостям окружающей жизни. Я был не подготовлен к этому, и потому была такая бурная реакция. Такая реакция добра на зло адекватна, хотя я и не считаю, что она правильна. Но думаю, что она заслуживает понимания и в какой-то мере даже сочувствия.

«Добро должно быть с кулаками!» - это тоже авантюризм. Так не духовность проявляется, а душевность, страстность. Я думаю, что в таких ситуациях правильнее сдержаться. И как-то ситуацию разрешить разумно. С миром в сердце. С мирным отношением к людям, от которых исходит зло.

Бросаться с кулаками, как и впадать в уныние - это не выход. Но это сейчас я все понимаю. А тогда мне было очень плохо. Я искал какого-нибудь выхода, какого-нибудь знака - что мне делать. Я уповал на чудо, на помощь. И такая чудесная помощь была мне дана —  Иисусова молитва.

Иисусова молитва

Я родился и вырос на Украине, под Полтавой. Отец мой был военнослужащий. Семья была большая, и мать не работала, по дому управлялась.  Домохозяйка, как сейчас говорят. Всего в семье родилось восемь детей, но в 1949 году, когда на свет появился я, двух моих братьев уже не было. Их унес голодный 1948. Похоронили их в один день. Так что я их даже не видел, потому и не помню.

В тех краях нерелигиозные, атеистические семьи - редкость. Я рос в обычной православной семье. В доме были иконы. Чтобы молились все, каждый день - не скажу. Видел - мама молилась, сама по себе. Наверное, и другие молились. Молитва была, но не напоказ.

У меня вопрос веры или неверия в Бога никогда не стоял. Вера в Бога была во мне с рождения. Молитва, сознательная религиозная жизнь, четко обозначилась уже после десятого класса. Это - сознательно. Но вера - на уровне подсознания, на уровне ощущения, чувства, упования - была всегда.

Начиная с 7-8 класса, я каждое лето подрабатывал. Возле трактора, прицепщиком. К осени удавалось заработать себе на хорошую обувь, костюм, что-нибудь из одежды. Еще и зерно давали - семье подспорье. Сейчас понимаю, не столь важно было, что зарабатывал, а то, что дурака не валял, плохими делами не занимался.

И вот, заработав денег, поехали мы с другом в Харьков - «скупиться». Все-таки Харьков - промышленный центр, большой выбор товаров. Да и интересно. Приехав, пошли мы с приятелем к Благовещенскому собору, он недалеко от вокзала. Подошли, подали милостыню. Неосознанно как-то подали, так, полушутя, по-ребячески. Но одна женщина подошла к нам и серьезно по-доброму поговорила.

- Ребятки, - наставляла она нас, - если будет вам в жизни трудно, выпадут какие-то испытания, болезни, несчастья, вы вспомяните Господа: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго», - и Господь услышит вас, и поможет, и спасет.

Мы с другом посмеялись и ушли.

Это было Великое Чудо, которое я по малолетству и по слепоте духовной тогда не рассмотрел. Но запомнил. На всю жизнь.

Промысел Божий

Мы не должны сетовать на Господа за испытания, болезни и страдания, которые нам приходится переносить. Более того, мы должны благодарить Его за это, как библейский Иов. Поскольку во всем, что происходит с нами, следует усматривать Промысел Божий. Бывает, что и болезнь, и душевная мука чудесным образом выводит нас на верный жизненный путь.

Больной физически, раздавленный морально, оплакивая несбывшиеся и кажущиеся несбыточными мечты о том, чтобы поступить в университет, стать врачом, я вдруг вспомнил ту, давнюю поездку в Харьков. Вспомнил Благовещенский собор, милостыню, женщину, подошедшую к нам, ее слова: «Вспомяните Господа - и Он услышит, и поможет, и спасет».

И губы сами по себе зашевелились, складывая звуки в слова и слова в молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго». Я повторял и повторял эту молитву и чувствовал, что мне становится легче, Я ощущал, что у меня есть Помощник, есть Заступник и словно становился сильнее. И все вокруг уже не казалось таким безнадежным и мрачным. С тех пор эта молитва уже никогда не покидала меня. Еще я знал «Отче наш».

В 1968 году меня призвали в Советскую Армию. Я попал служить в Группу Советских Войск в Германии. Это был как раз первый призыв, когда с трехлетней службы перешли на два года. Я служил уже 2 года, предыдущий призыв - 2,5.

Наша группа призывников была направлена в ракетный дивизион. В день нашего приезда из Чехословакии вернулись установки с тактическими ракетами, находившиеся там во время конфликта. Озноб пробегал по коже, стоило лишь представить, что бы могла произойти, если бы вся эта мощь была применена.

Молитва помогала мне и в армии. Правда, молитвослова у меня не было. Но для меня достаточно было и того, что знал: «Отче наш» да Иисусова молитва. Во время моей службы нередко возникали непредвиденные, экстремальные обстоятельства. В таких ситуациях я всегда молился в уме, призывая на помощь Господа.

Отбой. Лег в койку, глаза закрыл и читаю «Отче наш». Перед подъемом (а я всегда просыпался раньше команды) вновь прочитаю. Друзья по службе были. Знали, что я хочу учиться на врача. Сережа Быстров из Горьковской (Нижегородской) области, из Ворсмы, мечтал о том же. Сейчас врачом работает где-то, наверное. Мы с ним за время службы крепко сдружились, собирались после Армии вместе ехать поступать.

Там, в армии появились у меня тайные мысли - посвятить себя Церкви, служению Богу. К концу службы начались метания. Один день - убеждение, что поступать буду в духовную семинарию, а на следующий день мне столь же сильно хочется врачом быть. Но об этих моих борениях никто не знал. С Сергеем я только поделился.

Вера в Бога нисколько не мешала мне служить. Напротив, помогала. От службы я не отлынивал, верой, убеждениями не прикрывался. Да никто и не знал, что я молюсь. Я же молился не напоказ, не для того, чтоб на меня смотрели, как на зрелище, а для себя, для того, чтобы поддерживать связь с Господом.

Служил я искренне. Родину защищал. И внешне, пожалуй, ничем среди других ребят, служивших со мной, не выделялся.

Именно в армии, несмотря на внутренние борения, которые кипели во мне, наметилась линия, курс, мой жизненный путь, по которому я следую по сей день.

Блажен, кто верует

Люди по-разному воспринимают мир. Сколько людей - столько вариантов восприятия. И к чудесам у всех отношение разное. У каждого свое.

Один, даже видя Чудо - несомненное, явное, - все ходит вокруг да около. Ищет: в чем тут причина, из чего это сделано, как устроено, почему это происходит. И, не найдя никакого объяснения с позиций материализма, вместо того, чтобы обрадоваться виденному - насупится, набычится и уйдет, расстроенный.

Другой же - чуть ли не во всяком проявлении жизни, окружающего мира - видит Чудо. Видит Промысел Божий, Дела Господни. «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!».

В декабре 1970 года я вернулся из армии домой. Пяток дней отдохнул, стал на учет в военкомате. Во время службы нам начисляли кое-какие деньги. У меня скопилось 125 рублей, и я чувствовал себя настоящим богачом. Эти деньги жгли мне карман, увлекали ощущением свободы. Хотелось куда-нибудь поехать. Верилось, что где-то там, в далеких городах, среди незнакомых людей находится нечто такое: чудесное. И я должен был поехать туда и это «неведомое «нечто» обнаружить, иначе я могу опоздать и кто-то другой завладеет этим чудом.

Я решил ехать в Одессу. Устроиться там на работу. Зарабатывать деньги на учебу и готовиться к поступлению. Пришел на вокзал. Одесский поезд задерживался на сутки. Зато готовился к отправлению поезд на Красноярск. Я принял это как знак от Господа, не колеблясь, купил билет и уехал.

Красноярск встретил меня в 6 часов вечера 50-градусным морозом. Чужой, холодный, мрачный город. Там, как и у нас, в Мурманске, зимой темнеет рано. Ни родных, ни знакомых. Начинай жизнь с нуля.

Я вышел на привокзальную площадь, куда пойти? Куда податься? Возле вокзала - разворот троллейбуса, конечная остановка автобуса. На остановке народ сгрудился, белое теплое облако над ним - от дыхания.

Я подошел. Стал людей расспрашивать насчет работы. После службы в армии я чувствовал в себе прилив физических сил. Казалось - горы свернуть смогу. Ну, и заработать хотелось, конечно. Родителям помочь, себе - на учебу, на одежду. Обут я был в яловые сапоги, а одет в армейский бушлат со споротыми погонами, под которым - гимнастерка, ну и галифе, то есть в военной форме щеголял.

Из разговоров с людьми выяснил, что в городе два больших предприятия: алюминиевый завод и комбайновый. Но, говорили, что на алюминиевом заработки - не очень, а вот на комбайновом, в литейном цехе получают и по 240 и по 300 рублей в месяц. Разузнал я дорогу, да и направился прямо на комбайновый завод. Добрался. На проходной мужчина. Только разговорились с ним, гляжу - с территории завода женщина какая-то идет. Прошла через проходную, остановилась напротив меня. Спрашивает:

- А Вы что хотели, молодой человек?

Ну, я представился, так и так, говорю, в общем, все ей о себе и рассказал. А она мне:

- Ну, хорошо. Давайте мы так сделаем. Я сейчас вас провожу в заводскую месткомовскую гостиницу, там переночуете, а завтра мы встретимся. Оказалось, что она - председатель месткома завода, прямо как в сказке!

На следующий день я уже работал дробометчиком в литейном цехе. Дробометчики в литейке —  это те, кто занимается очисткой отлитых деталей на дробомете - крутящихся барабанах со свинцовой дробью. Работа несложная, но довольно утомительная.

В общежитии мне место дали. Вроде все хорошо. Работаю, вечерами - занимаюсь, к поступлению в институт готовлюсь. С мастером отношения отличные. Я почему-то, где бы ни работал, со своим непосредственным начальством - мастерами, бригадирами, - всегда находил общий язык.

Мастером у нас был Гриша. Мы с ним хорошо ладили. Я до работы жадный был. Все выходные и праздничные дни были мои. Я был доволен, потому что работа в такие дни оплачивалась вдвойне. И Гриша был доволен - не надо бегать искать кого-то, уговаривать.

А вот в общежитии мне не повезло. В комнате мы жили втроем. Один из моих соседей был горький пьяница. А второй... В общем, оба выпивали крепко. По виду - настоящие бандиты. Они подозрительно, искоса смотрели на меня.

Я не пил, не курил. И хотя они видели, что я много работаю, знали, что хорошо зарабатываю, денег на руках у меня не было. Я тратил лишь минимум, основную часть заработка откладывая на сберкнижку. Постепенно я стал покупать себе обувь, одежду. Но они меня «раскулачивали». Стащат что-нибудь, продадут, деньги пропьют. Обидно было, но я, наверняка зная, что это - их рук дело, молчал, не загрызался.

В свободное время я любил ходить по больницам. Если разрешали - стоял, смотрел, приглядывался к работе сестер, врачей. Однажды я зашел в кожно-венерический диспансер, и увидел там информацию о том, что разыскивается, как злостный распространитель венерических заболеваний один из моих соседей по комнате - Виктор.

После этого скрытая неприязнь, которую я испытывал к нему, да и к его дружку тоже, переросла в плохо скрываемое отвращение. Я еле сдерживался, но еще надеялся на мирное разрешение этой накалившейся ситуации.

Ребята, с которыми я дружил, жили в соседней комнате. Один из них собирался уезжать, и я надеялся переселиться на освободившееся место. Этим переселением я бы автоматически снял все мои проблемы с соседями.

Но этот конфликт, назрев, как чирей, вырвался наружу в самый неожиданный и неподходящий момент. Я собирался на работу. Не помню уже, по какому поводу началась перебранка. Это не важно. Это был лишь повод. Причины же этого скандала существовали изначально, и с каждым днем их становилось все больше и больше. В общем, разругался я со своими соседями в пух и прах. Не в состоянии сдержать себя я толкнул одного, поддал другому и убежал на работу. В цеху горячка прошла, и я с содроганием представил свое возвращение в общежитие. О моих соседях шла дурная слава, они были не из тех, кто оставлял свои обиды без последствий.

Видимо оттого, что о создавшейся жизненной ситуации думал больше, чем о работе, по невнимательности угодил я рукой в пассовую передачу дробомета. Производственная травма. Прибежал мастер, еще кто-то из начальства, сам начальник цеха. Стали просить, чтобы я несчастный случай не регистрировал, не портил цеху показатели. Кости у меня были целы. Ну, подумал я, - травма как травма. Приятного мало, но и страшного ничего нет. И мгновенно сообразил, что вот оно - чудесное разрешение всех моих проблем. И говорю начальнику цеха:

- Хорошо. Ничего я регистрировать не буду, но вы рассчитайте меня полностью в течение дня.

К вечеру я стоял у билетной кассы с документами и полным расчетом в кармане. Мои два «кореша» всюду искали меня, заглядывали и на вокзал, но, слава Богу, все обошлось благополучно. Это происшествие только ускорило давно назревавшее во мне решение вернуться под Полтаву. Родители в письмах звали меня домой, так как младший брат ушел в армию, сестра, окончив техникум, вышла замуж, и они остались с моей младшей сестрой. Кроме того, в Полтаве открылся лечебный факультет стоматологического института.

Этот период моей жизни, казалось бы, ничем выдающимся не отмечен, но для меня Красноярск памятен и значителен. Моя жизнь в этом городе была, как бы соткана из последовательных случайностей, словно кто-то вел меня по жизни, показывал ее положительные и отрицательные стороны, помогал плавно огибать острые углы опасных ситуаций. Там, в Красноярске, я лучше узнал людей и хороших, и плохих. Получил первый опыт сосуществования с людьми, нравственные принципы которых были диаметрально противоположны моим. Все это очень пригодилось мне в последующей жизни. И как врачу, и как священнику.

Жить «дорожа временем, потому что дни лукавы»

Моя мечта о поступлении в институт так и оставалась мечтой. И если раньше я рвался быстрее ее реализовать, то со временем почти смирился с тем состоянием предвкушения ее осуществления, и даже находил в этих мечтаниях некое удовольствие. «Все близились и не свершались сроки» (П. Васильев).

Вернувшись в Полтаву, я подучил реальную возможность осуществления моих давних планов. Я устроился работать на железную дорогу слесарем-автоматчиком в вагонное депо. Ремонтировал проходящие поезда. Работа была хороша тем, что, обеспечивая заработком, оставляла достаточно времени на подготовку к поступлению в институт. Я работал сутки, а затем полтора суток был свободен.

Слесарь-автоматчик работает в паре с осмотрщиком. Приходит поезд на станцию. По инструкции сначала проходит вдоль состава осмотрщик. Он должен выявить подлежащие немедленному устранению неисправности и пометить их условными обозначениями.

Слесарь-автоматчик (то есть - я) идет следом, и, руководствуясь пометками и условными знаками, оставленными осмотрщиком, устраняет поломки. Таким образом, он доходит до головы поезда, докладывает об устранении неисправностей осмотрщику, который отправляет поезд дальше. Но, как известно, все инструкции пишутся для того, чтобы их нарушали.

В реальной жизни, если слесарь достаточно опытный, не новичок, то осмотрщик проходит прямо к локомотиву и дожидается слесаря, который и без его пометок видит все неисправности, которые необходимо устранить. Болтая с машинистом, осмотрщик дожидается слесаря и отправляет поезд. Это вполне допустимо. Во всяком случае, в жизни все происходит именно так, а не по инструкции.

Со мной в паре осмотрщиком работала женщина. И вот, во время одной из смен - такая ситуация: подходит состав, а ее нет. Не вижу я ее нигде. «Ну, нет, так нет, - решаю. - Состав все равно осматривать надо». И пошел с хвоста поезда - к локомотиву. Где-то в середине состава обнаружил на одном из вагонов серьезную поломку, не устранив которую, состав отправлять дальше нельзя было ни в коем случае.

Надеясь, что моя осмотрщица все-таки подойдет к локомотиву и уж ни в коем случае не отправит поезд до моего прихода, я залез под вагон, разложил инструменты, отсоединил тяги: Сижу, ремонтирую.

А по соседнему пути идёт дедушка Иван. Иван Халява - фамилия у него такая смешная была. Это мой учитель был. Когда я только пришел работать на железную дорогу, то мы с ним все в одну смену попадали. Я присматривался к тому, как он работает, и он мне нередко советом помогал. В общем, у него я учился.

Так вот, увидев меня под вагоном, он вдруг подбегает ко мне, наклоняется и орет благим матом. Убедительно так, с ярко выраженной повелительной интонацией и характерными словесными конструкциями орет:

- Валентин, (сын ты мой родной!) а ну-ка, (честный ты человек!), вылазь оттуда!

И так требовательно это у него прозвучало, такой посыл, такой императив в голосе был, что я пулей вылетел из-под вагона, а поезд на моих глазах «ту-ту» - и тронулся, и пошел, набирая скорость.

А дело в том, что дед Иван, проходя по путям, услышал объявление об отправлении поезда, а в следующее мгновение увидел меня под вагоном этого поезда.

Хорошо, что он не стал ни здороваться, ни любезничать со мной, ни спрашивать, что я под вагоном делаю, да почему я там, не стал сообщать, что поезд вот-вот тронется.

Скажи он так, я бы очевидно, начал переспрашивать, чего-то объяснять, а поняв в чем дело, возможно, испугался бы, и, засуетившись, замешкался. И, не хочется даже сейчас представлять, чем бы могло все кончиться. Минуты, секунды решали все. Как мудро старик обдумал ситуацию и принял единственно верное решение. Даже, пожалуй, не обдумывал ни чего. Времени не было. Опыт сработал. А я остался жив. Разве это не чудо?

Честно говоря, я по началу даже и не испугался совсем. Лишь потом, после смены «прокрутив» несколько раз в мозгу эту ситуацию, пришел в ужас.

Но не оттого, что боялся умереть. Страшен был не факт смерти. Я очень остро ощутил, что вот так, внезапно и нелепо жизнь человеческая может оборваться. И все благие порывы так и останутся порывами. И я умру, так и не совершив ничего значительного в своей жизни, ни для людей, ни для Бога.

«Итак, смотрите, поступайте осторожно, не как неразумные, но как мудрые, дорожа временем, потому что дни лукавы» (Еф.. 5; 15-16).

Я начал заниматься с утроенным усердием. Подал документы в институт. Когда удавалось - ходил на консультации. Не увольняясь с работы, сдал первый экзамен. И меня зачислили, приняли! Неожиданно «сработала» моя серебряная медаль.

Меня поздравляли, а я не мог поверить, внутренне я был готов к сдаче и последующих экзаменов, поскольку в условиях приема указывалось только на льготы тем, кто окончил школу с золотой медалью. О серебряной ничего не говорилось. Но мне объяснили, что это условие распространяется и на серебряных медалистов. Был воскресный день, 1 августа. Все существо мое ликовало. Радости не было предела! Я поступил, поступил! Сбылась моя мечта!

На следующий день я пришел в отдел кадров с заявлением на увольнение. Начальник отдела, еврей Киржбаум то ли всерьез, то ли желая поиграть на моих нервах, заявил:

- А мы тебя не уволим!

Я бросился в атаку:

- Да Вы знаете, кто Вы после этих слов?! Вы - враг народа!

Он даже сжался весь. Надо сказать, что люди старшего поколения, особенно почему-то евреи, долго еще вздрагивали от этого словосочетания: «враг народа».

Его жена была тоже врачом, и я решил воспользоваться этим:

- Я хочу лечить людей, помогать людям. А вы против? Или ваша жена имеет право быть врачом, а я нет? Почему?

Он засмеялся и ответил:

- Знаешь что, у нас прав много, очень много, но очень мало возможностей их реализовать!

В общем, расстались мы по-хорошему. Началась моя учеба. Моя новая, неведомая еще жизнь, полная радостей и разочарований, чудес и козней, метаний и борений.

Ученье -- свет

В Полтавском медицинском институте я проучился четыре года. Учился я хорошо, получал повышенную стипендию. Но после четвертого курса по ряду обстоятельств решил перевестись в Самару (Куйбышев) на военно-медицинский факультет. Основной причиной моего перевода было нежелание отягощать родителей. Мне не хотелось быть им обузой. Моей стипендии, даже повышенной, на жизнь не хватало. Так или иначе, мне приходилось прибегать к их помощи. В Самаре, на военно-медицинском факультете стипендия была значительно выше - 95 рублей. На такие деньги в то время вполне можно было прожить, да и находясь подальше от родителей, не было соблазна воспользоваться их помощью.

Самара: мои первые шаги в познании азов церковной службы, мой первый приход, моя первая духовная наставница - Мария Васильевна Осипова.

Любовь моя первая -- Самара!

Учась в институте, я ощущал почти физическую потребность в посещении церкви. Несколько раз сходил в кафедральный собор. Но появилось чувство, что просто посещать богослужения  мне недостаточно для удовлетворения этих позывов, для утоления духовного голода. Мне хотелось служить, самому - служить Господу. Но как? Я же кроме Иисусовой молитвы да «Отче наш»  ничего не знал.

Я стал искать контактов с людьми верующими, религиозно грамотными. Мои первые попытки не увенчались успехом. Я встречал настороженность и непонимание тех, к кому обращался. Надо учесть, что это были годы, когда за веру, за религиозные убеждения преследовали. И я в полной мере испытал тяжесть воздействия антирелигиозной политики государства на верующего.

Теперь, по прошествии времени, я понимаю тех православных, которые не встречали меня с распростертыми объятьями. Возможно, они видели во мне агента, провокатора, сыщика, кого угодно. Но тогда было горько. Горько на сердце. Горько на душе.

Я пытался завязать отношения с отцом Олегом, живущим неподалеку, но, к сожалению, все мои попытки вновь закончились неудачей.

Наконец, я познакомился с одним молодым человеком. Он теперь священник в Петербурге. Он свел меня с другим священником, который очень помог мне, поддержал. И этот же молодой человек познакомил меня с моей наставницей и учительницей Марией Васильевной.

Она была подвижницей. Женщина очень строгой жизни. Но в ней удивительным образом сочетались строгость и мягкость, требовательность и воистину материнская нежность. Она обладала великой притягательной силой. Я - далеко не единственный из тех, кого привела она за ручку, как дитя малое, неразумное  к Богу. Очень многим молодым людям она помогла, воспитала, подготовила к поступлению в духовную семинарию. Многие из них теперь служат священниками и в Самаре, и в других епархиях.

Мария Васильевна жила тогда в полуподвальной двухкомнатной квартире. Работала дворником, а после основной работы шла в храм, работала там, как могла. Она дала мне свой адрес. Сказала: «Можешь приходить». Я стал заходить изредка. Она была очень гостеприимна. Всегда и приветит, и накормит. Студент, где бы он ни учился, редко бывает сыт и обихожен. И эти визиты к ней мне были дороги тем, что я мог вспомнить домашний уют, тепло родного дома. Но не менее дороги мне были разговоры с ней  о вере, о Христе, о Священном Писании.

Однажды она сказала:

- Ну, что ж. Давай учиться молитве.

Никогда не забуду, как я в первый раз читал вечернее правило. Сейчас у меня на это уходит от силы минут десять, если в уме. Вслух - пятнадцать.

Я и краснел, и бледнел, и зеленел, и потел страшно. Что слово ни скажу - ударение не так. Или что-то не выговариваю. А она стоит у меня за спиной, поправляет: Вот так - полтора часа. Это очень памятно.

 

Люди ищут чудеса вокруг себя. Но разве сами люди - не величайшее чудо на земле. Человек - образ и подобие Божие. Бывает, что встреча с человеком в корне меняет ход нашей жизни, меняет представление о ее ценностях. Общение человека с человеком может быть и губительным и благотворным. В жизни мы нередко не замечаем, не придаем значения каким-то встречам, беседам, наставлениям, но по прошествии времени, оглядываясь в прошлое, понимаем, что многие люди, оказавшие благотворное влияние на нас, были не иначе, как посланы Господом. И встречи, общение с ними было подлинным Чудом. А вообще - в каждом встреченном человеке мы должны стараться увидеть Лицо Христа.

Будучи епископом Тихвинским, я чудом оказался обладателем архива протоиерея Владимира Шамонина, усопшего 3 декабря 1967 года. Низкий поклон Евдокии Григорьевне Барановой, сохранившей для нас стихи и дневниковые записи о. Владимира.

В 1995 году этот архив был издан книгой в Петербурге, издательским центром «Никольский» под названием «Страницы жизни Петербургского священника».

О. Владимир Шамонин писал стихи, был прекрасным проповедником, знатоком и ценителем русской литературы, слова. В его дневниковых записях множество любовно переписанных стихов известных русских поэтов, фрагменты прозы и целые рассказы писателей. Он заносил в дневник то, что особенно нравилось ему, то, что он считал значимым. Выписаны у него и такие строки И. Ф. Тургенева, описывающие службу в деревенской церкви: «народу стояло предо мною много. Все русые, крестьянские головы. От времени до времени они начинали колыхаться, падать, подниматься снова, словно зрелые колосья, когда по ним медленной волной пробегает летний ветер. Вдруг какой-то человек подошел сзади и стал со мною рядом. Я не обернулся к нему, но тотчас почувствовал, что этот человек - Христос. Умиление, любопытство, страх разом овладели мною. Я сделал над собою усилие и посмотрел на своего соседа. Лицо как у всех. И мне стало жутко, и я понял, что именно такое лицо - лицо, похожее на все человеческие лица, - оно и есть Лицо Христа».

«Ожившая» икона

В результате послереволюционных гонений на церковь, разрушения храмов, захоронений, разграбления личного имущества религиозных людей в Самаре, как и по всей стране, на свалках, в заброшенных подвалах, на чердаках, даже на обочинах дорог и в других самых неожиданных местах можно было обнаружить брошенные предметы культа: кресты, иконы, книги, церковную утварь.

Есть такая православная традиция: если верующий человек находит нечто такое, - предмет, связанный с религией, с Православием, со Христом, - то он не может, не имеет права пройти мимо. В любом случае он должен поднять его, позаботиться о нем. Если он еще пригоден к использованию, то можно, благословясь у священника, пользоваться им по назначению. Но, независимо от того, в каком состоянии находка такого рода, она считается святыней. Если найденный предмет совсем не пригоден к употреблению, то его полагается предать огню. Сжечь, но не оставлять на попирание ногами, на поругание.

Но, многие православные, найдя такие предметы, понимая их непригодность, сжечь все же не решаются. Для таких находок в храме в Самаре стоял специальный стол, на который их и складывали. Когда таких предметов набиралось значительное количество, священник сжигал их сам.

Однажды Мария Васильевна, наставница моя, обнаружила на этом столе среди других находок дощечку. Там лежали и другие подобные дощечки. Кто-то из прихожан принес их со свалки. По размерам и форме они напоминали иконы. Но изображений никаких на них не было.

Я не знаю, чем привлекла внимание Марии Васильевны именно эта дощечка. Может, более облагороженной, сохранившейся по сравнению с другими, выглядела, может - по какой иной причине. Так или иначе,  она принесла ее домой.

Мы ее внимательно осмотрели. Дощечка была абсолютно черной, но гладкой, отполированной. По углам проступали бледные пятна краски. Мария Васильевна протерла ее и поставила в Красный угол, вместе с другими иконами.

Через некоторое время на дощечке слабо обозначился лик Николая Чудотворца. Прошло еще некоторое время и лик расцвел! День ото дня на наших глазах он преображался, превращался в икону, настоящую икону! Единственное, что осталось - царапины, которые позже пришлось загрунтовать.

Эта чудесная икона и по сей день хранится у меня.

Несомненно, то, что произошло с иконой - это чудо. Это некий знак от Господа, над значением которого я долго размышлял тогда и продолжаю размышлять  до сегодняшнего дня. Мы воспринимаем такие знаки как чудо. Но для Господа - это обычные проявления благодати. Обычное божественное действие. Не для того, чтобы мы восхищались. Восхищение - это реакция на чудо маловерующей или неверующей среды.

Но для неверующего человека такие явления могут быть полезны. Когда чудо происходит на глазах неверующего, и он не может объяснить его теми знаниями, которые получил в системе материального мировоззрения, он обязательно глубоко задумается, и, возможно, придет к религии, к Богу. Но только обращением неверующих положительный потенциал чуда далеко не исчерпывается.

Зоя

Господь посылает нам чудеса для укрепления сил, для укрепления веры, досылает и тогда, когда мы отчаиваемся, забываем о Боге, перестаем уповать на него. Но бывают и страшные чудеса, которыми Господь карает грешников. Такие чудеса посылаются явно и осознанно грешащим в наказание, в приостановление какого-либо действия направленного против Господа, оскверняющего и порочащего Его. И в то же время служат назиданием находящимся рядом, предупреждением о недопустимости такого рода действий.

В шестидесятых годах жила в Самаре девушка Зоя. Жили они вдвоем с матерью, отца у нее не было. Мать Зои была женщиной верующей. В доме были иконы, но дочери веру в Господа мать привить не сумела. Зоя колебалась в вере: то уповала на Господа, молясь Ему, то проклинала, когда Господь не давал ей по молитве. В последних числах декабря у Зои был день рождения. Матери дома не было, к Зое пришли гости, но почему-то не пришел жених (а она собиралась замуж). Праздник был уже в разгаре, гости, разогретые спиртным, вовсю танцевали, а девушка все ждала жениха. А жениха звали Николаем. Все мыслимые сроки прошли. Зоя поняла, что ее жених не придет. В отчаянии она вскочила, схватила икону Николая Угодника и пустилась вместе с гостями в пляс, размахивая иконой. И вдруг - замерла, окаменела.

Гости не сразу поняли, что с ней случилось, некоторое время продолжали танцевать вокруг ее. Заметив, попытались уложить ее в постель, но не могли ни изменить положения, в котором она находилась, ни забрать из рук икону, ни даже сдвинуть с места. Ужас обуял гостей. Они бросились вон из ее дома. Кто убегал прочь, кто звал на помощь. Приехала «Скорая помощь», милиция. Пытались срезать участок пола под ее ногами, чтобы увезти в больницу и там оказать помощь, но пол стал кровоточить. Не найдя объяснения этому, решили не трогать, дабы не навредить. Дом был оцеплен милицией, так как слух об этом событии молниеносно разнесся по городу. У дома собирались толпы желающих посмотреть на невиданное чудо. Девушка пробыла в этом положении почти месяц, пока ее не «снял» с помощью молитвы отец Серафим Полоз.

В свое время меня очень заинтересовал этот случай, о котором часто вспоминали жители Самары. Но рассказывали об этом «по секрету», с опаской, явно побаиваясь. История эта была покрыта мутной вуалью недосказанности, покровом тайны и этим еще более интриговала и притягивала меня. Кроме того, в 87-90 г. г. я жил неподалеку от дома, где это все произошло. Он находился в соседнем дворе - нежилой, заброшенный. Я чуть ли не каждый день проходил мимо него, и дом этот смотрел на меня пустыми проемами бывших окон, нагоняя легкий страх и одновременно возбуждая интерес к тому, что в его стенах когда-то произошло.

Я стал собирать и систематизировать информацию об этом случае. Узнал, что отец Серафим жив. Мне удалось встретиться с ним и из первых уст узнать все подробности этого происшествия. Отец Серафим Полоз в те годы был иеромонахом. Он рассказал, что сразу после происшествия в дом никого не допускали. Когда у дома собиралось слишком много зевак, то подъезжали грузовые машины, и любопытствующих, дабы охладить их пыл вывозили в принудительном порядке за город на расчистку снега.

8 января, рано утром, в 5 часов отец Серафим проник в квартиру, где стояла окаменевшая Зоя, и служил там, после чего девушка «обмякла», отстала от пола. Ее можно было положить и транспортировать в больницу.

И сама Зоя, и ее мать после этого исчезли. Никто в Самаре их не видел.

Со всех свидетелей этого случая была взята подписка о неразглашении этих сведении. Почти все жители соседних домов были переселены в Подмосковье, в другие районы. Один татарин рассказывал, как получил квартиру, шантажируя власти тем, что в противном случае обещал придать огласке все, что видел и знает по этому поводу.

Для отца Серафима это событие имело трагические последствия. Он был осужден и отбывал ссылку. Правда, на суде помимо этого случая ему было вменено в вину также и «укрывательство» (фактически - спасение) иконы Божией Матери «Взыскание Погибших» Иверского монастыря. Отец Серафим плакал, когда рассказывал о том, какие тяготы ему пришлось перенести в ссылке, на которую он был невинно осужден.

Исполнять свой долг, совершать то, что ты обязан совершить, к чему ты призван, разве это вина?

Но на этом история Зои не закончилась. Многими годами позже владыка Иоанн (потом Санкт-Петербургский и Ладожский) рассказывал мне о странной встрече, происшедшей с ним, когда он служил в Самаре, в 84-85 годах.

«В городе появилась женщина по имени Зоя. Она была и у меня. Я видел ее документы. По паспорту она Зоя. Но та Зоя или не та - Бог знает», - рассказывал Владыка Иоанн.

В Самаре она пришла в храм. В монашеской одежде. Она уже в возрасте была. Люди обратили на нее внимание, заговорили с ней. Оказалось, что ей негде ночевать. Женщины, живущие неподалеку, решили взять ее к себе.

Вот идут они домой, а Зоя эта все что-то бубнит себе под нос. Женщины прислушались и разобрали:

- Домой, домой, а там - замок. Домой, домой, а там - замок.

Стали допытываться, что значат ее слова - молчит. Идут - вновь начинает бубнить.

Подходят к дому, а на двери в самом деле замок висит. А его не должно быть. В доме оставалась бабушка, очень старая. Дверь не закрывали, а соседям поручили за ней присмотреть, пока в церковь ходят. Но бабушка эта во время службы умерла и соседи закрыли дверь на замок, а сами побежали за родственниками погибшей. После этого Зоя вновь пропала. Уже окончательно. Больше о ней ни в Самаре, ни в других епархиях никто ничего не слыхал.

Золотое сердце

В последнее время слово «мистика» в понимании многих православных приняло негативный оттенок. Это, по всей видимости, связано с тем, что таким словом часто пользуются в печати и других средствах массовой информации как термином, применительно к различным оккультным наукам, экстрасенсорике, ведовству, шаманству и пр. Но, отрекаясь от этих негативных веяний, мы не должны выплескивать с грязной водой и младенца. Мистика, мистическое чувство существует и в Православии. В частности, один из видов православной мистики - мистическая, надсознательная связь.

С Богом человек общается не посредством обычных физиологических органов чувств, эти органы, в данном случае, задействуются как вспомогательные. Зрение дает возможность человеку читать Священное Писание, другую религиозную литературу. Посредством глаз он видит иконы, службу, лицо и глаза священника. Но и абсолютно слепой может быть праведником, а зрячий - грешником. То же самое можно сказать и о других чувствах: слухе, вкусе, обонянии, осязании: Но, разве (не дай Бог!) потеряв даже все эти чувства, человек лишится способности верить? Разве можно его таким образом лишить Бога?

Такие же - надсознательные, мистические связи возникают порою и между людьми, связанными духовно, когда, к примеру один человек молится о другом так искренне и самозабвенно, что тот, о ком он молится, ощущает это, чувствует поддержку, замечает некие чудесные изменения в своей жизни, благие перемены, о которых не молил Бога и даже не мечтал.

Такая мистическая связь образовалась между моей духовной наставницей Марией Васильевной Осиповой и мной. И я чувствовал, как она год от года крепла. Учась в Самаре, в минуты горя, безысходного отчаяния, я приходил к ней и находил душевное успокоение. Даже летом, я лишь на несколько дней уезжал на родину, к родителям, а остальное время проводил подле нее. Постепенно это чувство развилось настолько, что мне достаточно было только мысленно обратиться к ней за помощью и поддержкой - и я чувствовал, что я ее получаю.

После окончания военно-медицинского факультета Самарского мединститута я убыл по распределению в Черняховск Калининградской области для прохождения службы в качестве начальника медицинского пункта ракетной бригады. Я искренне работал врачом и любил свою профессию, целиком отдавался ей. С сослуживцами и командованием сложились прекрасные доверительные отношения. Командир бригады был очень расположен ко мне. Он доверял мне. И по службе и в чисто житейских отношениях: оставлял ключи от квартиры, поручал заботу о своем сыне, Юрии, когда надолго убывал из расположения части. Все было отлично: пока не обнаружилось, что я - верующий человек.

За мной стали следить. Особисты ходили следом. Были провокации. В конце концов приехал начальник медицинской службы округа. Он сразу предложил мне радикально решить все вопросы. Я был поставлен перед выбором: либо отречься от веры, либо распрощаться с армией.

- Поймите, не место в Советской Армии верующему офицеру, - увещевал меня начальник медслужбы округа. Ни тогда, ни теперь не могу понять, какое отношение имеют убеждения к выполнению должностных обязанностей и инструкций. Православный человек всегда был и останется честнее и надежнее неверующего ни во что. Я так считаю.

Но в тот момент я спорить не стал. Я видел, что начальник от меня не отступится и этот наболевший вопрос решать придется. Я прямо обратился к нему за советом:

- Понимаете, - сказал я, - отказаться от веры, от Бога, от своих убеждений я не могу. Даже, если бы я, скрепя сердце, солгал Вам, сказав что отказываюсь, вера моя, мои убеждения все равно где-то, как-то проявились бы, и в результате мне бы потом стыдно было перед Вами, но горше еще от того, что солгал, так как для верующего человека лгать - противоестественно. Подскажите, что мне делать!

Я видел, что начальник вовсе не зол на меня, даже несколько переживает за меня. Да и не он был всему виною, время такое было. Он подумал некоторое время и предложил мне комиссоваться по здоровью. Я согласился.

Трудно передать, что я пережил во время комиссации. Некоторые врачи, мои сослуживцы, которых я считал близкими людьми, отвернулись от меня. Самое обидное, что среди них были и люди верующие. Даже особисты, которые следили за мной, глядели как-то виновато. Они ведь приходили ко мне лечиться, обращались за помощью.

Задача комиссии заключалась в том, чтобы представить меня как душевнобольного, человека, страдающего психическими расстройствами. Мне назначали уколы, в которых я вовсе не нуждался. И я, как врач понимал это.

Старшая сестра контролировала эти назначения. И большую часть лекарств вместо того, чтобы давать мне, выбрасывала. Для того чтобы окончательно признать меня психически больным, необходимо было доставить меня в Ленинград. Дважды за мной высылали вертолет. Но, то ли повезло, то ли молился кто за меня: уберег Господь. На Черняховск обрушились такие морозы, каких и старожилы не помнили. Все теплосети в городе были разморожены. Вертолет до Калининграда не долетал по погодным условиям.

В самый тяжелый момент, когда мне казалось, что я уже совсем сломлен, Мария Васильевна приехала и поддержала меня. Во многом благодаря тому, что она нашла и время, и силы, и средства для этой поездки, я выдержал эту экзекуцию с комиссацией до конца.

Меня комиссовали. Я не знал что делать. Как дальше жить? Я никому не верил. Были мысли - уехать в Афганистан на войну, уйти в Тибет.

Я вновь поехал в Самару к Марии Васильевне. Приехал я ночью. Неожиданно. Не предупреждал телеграммой. Три раза стукнул в окно. Подошел к двери. Жду.

Дверь медленно открылась. Мария Васильевна стояла бледная, испуганная, прижав руки к груди. Увидев меня, немного успокоилась. Прошли в квартиру, сели.

Оказалось, ей снился сон: голубь бьется в ее грудь  прямо в сердце, со всего размаху. Раз! - и брызги крови. И вновь - Удар! - и кровь. И - третий раз. Как раз по количеству моих ударов в дверь.

Да это же я - ее голубь! Я бьюсь в ее сердце с моими бедами и печалями с моими горестями и обидами, разбивая его в кровь! О, сердце, сердце! Золотое сердце!

Мария Васильевна жива. Она там, в Самаре. Я не поддерживаю с ней связь. Телефона у нее нет, а писать - все почему-то некогда, а может быть, ленив я стал. Приехать ко мне она уже не может. Возраст.

А может, и не нужна нам такая видимая связь, ведь духовно-то мы с ней с нашей встречи и по сей день не разлучались. Она всегда помогала мне, как могла. Я всегда молился и молюсь о ней. И она - я чувствую, знаю, она и сейчас молится обо мне. Непрестанно молится.

Миро Николая Мирликийского

Вернувшись в Самару, я около полугода проработал участковым врачом. Мне повезло, поскольку мой участок территориально совпадал с районом, где впоследствии был мой приход. Я ближе познакомился с людьми. С помощью Марии Васильевны я подготовился и поступил в духовную семинарию в Москву. После семинарии закончил и Академию:

Я о монашестве не мечтал. Хотел служить белым священником. Думал, что буду семейным. Все получилось как-то само собой. Когда в первый раз на меня надели подрясник, мой духовный наставник игумен Почаевского монастыря отец Аркадий сказал мне:

- Тебе уже жениться нельзя. Пояс одел - значит нельзя. Ты призываешься молиться за свой род. У вас род большой, а молитвенника, духовенства - нет. И я принял это.

На первом курсе академии 2 декабря был мой постриг и тут же было рукоположение в диакона - 8 января 1984 г. А в феврале я стал уже иеромонахом. В академии, исключая начальные полгода, я учился в сане иеромонаха.

Все реже я ездил домой в Полтаву. Скончался отец. Когда мама умерла, после ее похорон уже и не ездил. Там только сестра теперь осталась в родительском доме. Тянет. Хочется на могилках побывать. Но преобладают заботы о епархии, о богослужении.

С 87-го года по 90-й я служил в Самаре настоятелем Петропавловского храма. После того, как в Петербург был назначен Самарский владыка Иоанн, на место нынешнего святейшего патриарха Алексия, после его избрания. Владыка взял меня в Петербург личным секретарем. В 93-м я был рукоположен в сан епископа. Стал викарным епископом. А в 1995 году меня назначили в Мурманскую епархию.

Служа викарным епископом при митрополите Иоанне, я познакомился с итальянским католическим священником доном Сильвио. Он был близок к покойному митрополиту Никодиму (Ротову), который скончался в Ватикане на руках у Папы. В России этого митрополита считают экуменистом. Экуменизм как движение православным миром воспринимается отрицательно. Нельзя не признать, что владыка Никодим (Ротов) был выдающейся личностью. Дон Сильвио был его духовным чадом. И митрополит ему завещал заботиться о Русской Православной Церкви.

В России есть немало священников, которые считают недопустимыми всякие контакты с инославными (т. е. неправославными). Я думаю, что это не правомерно. Не избегать их мы должны, не гнать от себя, но пытаться духовно воздействовать на них, вытаскивать из пропасти заблуждений. Мы же не гоним от себя атеистов, стараемся их привлечь к Церкви, к Богу. Чем же инославные хуже?

Дон Сильвио много лет служил приходским священником в Италии, в провинции Тренто. Среди его духовных чад много состоятельных людей, но многие из этих богачей познали и нужду. До 50-х годов Северная Италия жила очень бедно. Но сейчас разбогатела за счет туризма.

Дон Сильвио предложил познакомить нас с его приходом. Мы приняли предложение. У нас завязались добрые отношения  в социальной сфере, по культурному обмену. Эти отношения сохраняются. Сейчас группа из Италии должна подъехать на Рождество. Хотят посмотреть, как у нас Рождество встречают.

С самого начала моего служения в Мурманской епархии я остро чувствовал потребность в святыне. Это была не моя потребность - потребность всей области, всей епархии.

К сожалению, исторически ситуация в области сложилась таким образом, что святыни, созданные поморской культурой, привнесенной из Новгорода, были большей частью разрушены и утрачены, а те, что остались, в силу своего географического положения труднодоступны для поклонения. Мурманск вообще - со времени основания - более полувека обходился без храма. Храм в Коле не действовал, был занят под музей. О какой религиозной культуре, о каких традициях можно говорить?

Городу нужна была святыня. Святыня мирового, вселенского масштаба, непререкаемого авторитета. Хотя бы частичка ее.

У меня появилась надежда тайная и еще смутная, такая, что я ее еще и вслух не проговаривал, на уровне подсознания, каких-то предощущений. Я оглядывался на прожитые годы и в минувших событиях улавливал некую мистическую связь событий так или иначе соприкасающийся с именем Николая Мирликийского: «расцветшая» икона в Самаре; Зоя, приросшая с иконой Николая-Чудотворца; издательство «Никольское», где издавался архив о. Владимира Шамонина; Мурманск, Никольский храм; Италия, где хранятся мироточащие мощи святителя Николая.

Но еще не было даже надежды, был только разговор с Господом. Почему-то все общение с Богом относят к сновидениям. Совсем не обязательно это должно происходить во сне. Бывает и наяву - упование, обращение сердцем к Господу. Это не так: что-то в голову взбрело - и пошел напролом.

Нет, здесь должно быть чувство выверенное, вымоленное: «Господи, это доброе дело, это нужное дело. Господи, благослови».

Никаких предварительных договоренностей, никаких писем не было. Поехали мы с отцом Никодимом в Петербург, сели на самолет и полетели в Италию. Добрались до Тренто. Денег у нас не было. Я поделился своими планами с итальянскими друзьями. Денег на билеты нам собрали, а у дона Сильвио (он тогда еще был жив) оказался хорошим знакомым профессор Доминиканского католического монастыря, в храме которого находятся мощи Николая Мирликийского. «Он вам поможет», - пообещал дон Сильвио. Ну, и поехали мы туда. Без приглашения, без предупреждения. Дон Сильвио, правда, позвонил. Нас встретили. Мы представились, и нас поселили в монастыре. Дали нам с отцом Никодимом по отдельной келье. Живем. К нам присматриваются. Я попытался заговорить насчет миро.

- Да что Вы! - говорят, - у нас мощи источают от стакана до двух за год. На весь мир! У нас знаете, сколько заявок предварительных?! Вообще, положено обращаться к местному архиепископу. Он рассматривает заявку и пишет резолюцию. Нет, - говорят, - это невозможно!

Ну, что ж. Невозможно так невозможно.

Ходим мы с Отцом Никодимом в подвальную церковь, где находится рака с мощами с утра до вечера, думаем, как быть. Вот оно миро, рядом - а не возьмешь.

Мощи находятся под центральным приделом, внизу, не знаю на какой глубине. То ли под семью, то ли под восьмью замками. Там стоит рака, скорее даже не рака, а ковчежец, в нем - косточки. Плоть-то давно в миро превратилась, истекла вся. В донышке ковчежца сделан желобок, вот по этому желобку и стекает миро. Раз в году специальная комиссия собирается, вскрывают ковчежец. А так - все замкнуто, опечатано, открытого доступа нет, лишь сверху устроено окошко, в которое можно заглянуть и приложиться.

Там есть греческий придел. Приезжали православные  помолиться. Они два раза в год ездят, на день святого Николая.

Время идет. Наместника монастыря нет. Профессор нам сказал, что шансов у нас практически никаких. Казалось бы, можно и уезжать. Но все-таки надежда какая-то теплилась, и мы решили дожидаться наместника. А до его приезда ходили, изучали храм. Центральное здание - католический собор - большущий храм. Верхняя церковь - высокая, хорошо реставрированная. И в низу еще одна церковь, подвальная. А по правую руку - греческий придел, он поскромнее выглядит:

Наконец, приехал наместник. В тот день у них был какой-то праздник небольшой. Нас пригласили на обед. И на обеде мы с отцом Никодимом начали петь. Я уже и не помню с чего мы начали, в какой последовательности и какие песни пели, но у наших хозяев открылись сердца. Они просили нас спеть еще и еще, стали нас угощать усиленно. Чего только нам не предлагали. Из подвалов принесли какое-то пиво тридцатиградусное. Полюбили они нас!

После обеда подошел к нам профессор, тот, что говорил, что не видать нам миро. Мы с ним на немецком языке общались. Я немецкий плохо знаю, а он - еще хуже. Так вот, подходит он к нам и тихонько шепчет: «Будет вам миро».

Но на следующий день нам ничего не дали. Мы продолжали молиться, вновь осматривали храм, который, казалось уже изучили до камешка, фотографировались и ждали, ждали. И надежды, как волны - то набегали, успокаивая сердце, то откатывались назад, обнажая его. В день отъезда профессор принес маленькую ампулку мира. Уже спрятав ее на груди, я все равно и верил и не верил в то, что произошло. Нам выдали свидетельство установленного образца, игумен скрепил его печатью. Я не знаю, согласовывал он свои действия с епископом или нет, это на его совести. Бывают в жизни такие моменты, когда человеческие отношения происходят на уровне сердца. Это был такой момент.

Мы уезжали из Бари. Я вез на груди миро Николая Мирликийского и считал, да и по сей день считаю, что это было самым великим чудом в моей жизни.

По возвращении в Мурманск предо мной стала задача: удостоить всех помазания. Конечно, миро мы развели с маслом, чтоб хватило на всех. На помазании в Мурманске в Никольском храме было столпотворение. Были представители других конфессий. Для них миро Николая Мирликийского такая же святыня, как и для Православных. Я никого не изгонял, помазывал всех, не спрашивая, какого исповедания. Во-первых - некогда было. Такая сутолока в храме была, а во-вторых - я считаю, что и не следует их прогонять. По канонам Православия нельзя молиться с инославными. Некоторые батюшки это очень узко понимают. Не переносят присутствия инославных в храме, выгоняют их. Но почему мы человека заблудившегося должны прогонять? Кто из нас не блуждал по жизни?! Господь говорит: «Грядущего ко мне не отврати» Это страшный грех, когда священник отгоняет от храма. Храм Божий - это школа благочестия, это дом молитвы. Так пусть приходят они. И раз пришли - сделай так, чтобы остались! На это мы часто не способны.

Прогонять нельзя. Люди ищут. Почему они на помазание пришли? Святыня здесь. Они пришли к подлинной святыне. И подлинная святыня не у них, а у нас, в православном храме. Значит, они признают свое несовершенство. Я же не хожу в новоапостольскую церковь слушать музыку. Пусть приходят. Пусть возьмут от меня, если найдут что-то доброе, хорошее, лишь бы плохого они во мне не видели, не усваивали. Ведь Господь посылает солнце всем - и грешникам, и праведникам.

Само слово «экуменизм», оно испохаблено. А может быть, и с самого начала было таким похабным, как «материализм» или «империализм» или «коммунизм» и прочие «измы". Это - одно. И второе. Многие ведь не знают, не помнят изначального смысла, идеи, которую вкладывали в это слово. А идея эта евангельская и потому неистребимая: единство. Мы должны объединиться вокруг Господа. «Яко же ты, Господи, во мне,  так и в Тебе». Идея единства - Божия идея. Она для нас непосильной оказывается. Как осуществить эту идею? Если на началах Православия, так это - то, что нужно. Пусть все, кто крещен в другие религии: лютеране, протестанты и прочие - через миропомазание придут к нам, пополнив ряды православных. И вообще, есть такая мысль, что протестанты должны принять Православие. И сейчас это особенно чувствуется. Их настрой. Они чувствуют свою ущербность. Католики? Они никогда не придут в Православие. Почему к католикам такое отношение? Они - законники. Так, как была вражда в древнем иудейском обществе: фарисеи - саддукеи - законники, - так и сейчас. Католики - это законники: они претендуют на первенство.

Объединение возможно только на началах Православия. Экуменизм - как термин, обозначающий движение, явление - был запущен в протестантской среде. Но разве идея может существовать на основе протестантизма, который сам не имеет благодатной основы? Если единство —  это просто механическое объединение, то мы скатимся к «усредниловке». По сути, это будет то же, что и «социализм» или «коммунизм». Это неосуществимо. Потому «экуменизм» и лопнул так же, как все «измы».

И все же к единству мы должны стремиться! На основах Православия. А миро? Оно стоит сегодня в Никольском храме, в иконе Николая Чудотворца, самого почитаемого святого среди моряков и рыбаков. Для помазания больше не применяется. Наш храм - не единственный, обладающий святыней от этого святого. В Никольском кафедральном соборе в Петербурге в морском соборе даже есть частичка мощей. Где еще есть, сказать затрудняюсь. Но так ли это важно. Главное, что теперь есть святыня и у нас, в Мурманске!

Люди - это Чудо

Население Кольского полуострова, пусть оно и довольно разношерстное, я воспринимаю как народ. Есть у мурманчан свой менталитет. Если бы я изначально этого не принял, я бы здесь не прижился. А что значит - принял?

Говорят: «Прошло время. Владыку скоро будут переводить». Кто-то строит планы. Задают вопросы: «А что, Вам не хочется куда-нибудь поюжнее?» Я тут одному ответил: «В Москву - не хочется!» - «А в Петербург?»

Я не хочу на эту тему разговаривать. Почему? Я не допускаю себе этой мысли. Я здесь, и я должен здесь служить. Сколько - я не знаю. У меня нет понятия времени. Сколько Господь даст. Этот вопрос я отдаю разрешить Ему. Как Господь разрешит, так я и приму.

Что я могу? Я могу только быть искренним. Я вошел в жизнь этого народа. Не населения, а народа, я его часть. Если бы я думал или поступал иначе, это было бы ущербно и для меня, и для дела, и для людей, с которыми я живу на одной земле, которых духовно окормляю.

У меня была задача. Подготовить и рукоположить священника из саамов. С ней я не справился. А может и народность в этом не справилась. Я не нашел в их среде достойного кандидата, у которого и желание и способности соответствовали бы высокому призванию священника, пастыря. Саамов я считаю все-таки народностью, а не народом. Они - равноправная составляющая всего народа, населяющего Кольский полуостров. Такая же, как русские, белорусы, украинцы, армяне, азербайджанцы и другие.

Хочется сказать доброе слово о ловозерском приходе. Ловозеро - саамский очаг. А рядом - Ревда. Там население приезжее, со всей страны. Но какой сплоченный, солидарный приход в Ловозере! Хотя по количеству прихожан - можно сказать, что незначительный. А в Ревде мне пришлось строжить и образумливать прихожан. Они совсем не понимают священника.

Я очень переживаю за судьбу саамов. Куренье, алкоголь. Подорвано здоровье у народности. Тактика светских властей направлена больше на показуху, под видом заботы о восстановлении и развитии их национальной культуры. Но пшеница, когда зерно не все жизнеспособное бывает, почти все нежизнеспособное. Но случается чудо - и прорастают несколько, хотя бы одно здоровое зерно. Я верю, что здоровые, жизнеспособные зерна есть. Должны быть. Это - моя надежда в отношении саамского народа.

Недавно отметили Николу. После праздника накрыли стол с духовенством, посидели, пообедали, поговорили. Я плохо себя чувствовал. Накануне устал, и погода меняется. Я извинился, подошел к женщинам, поздравил;

- Ну, - говорю, - обедайте самостоятельно.

Тут у нас на подворье собираются бабушки, престарелые люди, которые этот храм строили. Тоже подумал: к ним бы подойти, посидеть, но, физически уже не мог. А вечером, ближе к ночи, совесть, конечно, смущает. Без пастыря они были. Без настоятеля. С помощниками у меня тоже пока неудачи. Нужен мудрый, зрелый, но молодой, энергичный. А где такого возьмешь? Еще не созрел.

Сказали люди, что настоящим пастырем здесь был отец Георгий Козак. Он написал мне письмо. Просился. Я вчера, глядя на бабушек без настоятеля, пожалел, что его не взял.

Умер Виталий Семенович Маслов. Я не часто с ним встречался. Но при каждой встрече заметно было, как человек шаг за шагом шел к духовному идеалу. Даже внешне проявлялась какая-то сила, какое-то движущее начало, чтобы сделать очередной шаг. У него был какой-то вечный стимул и для каждого шага новая, высокая цель.

Мы считаем духовных, святых людей избранниками Господними. Мы думаем, что святые - это обязательно обитатели монастырей: монахи, батюшки, старцы. Ничего подобного! Все мы призваны к святости. Все мы призваны к тому, чтобы стать духовными. И мы становимся ими.

Если мученик переносит боль и страдания, смерть претерпевает, то он очищается этим и становится духовным, святым. Те же святые отцы говорят, что наш удел - спасаться в страданиях и болезни. Сколько их в нашей жизни! Представьте мученика, который не чувствует боли. Разве это подвиг?

Это чудо. А подвиг в том, чтобы чувствуя боль, сжаться, стерпеть и думать о Господе, о любви к людям. Думать о том, чтобы никого не расстроить, не оскорбить, не обидеть до самой последней минуты. Даже палача своего. Мир, гармония чтобы была в душе, уравновешено чтобы было все  до конца. Цель жизни христианина - мир. Это тоже чудо!

Серафим Саровский сказал: «Стяжи мир в душе своей и вокруг тебя спасутся тысячи». Стяжите мир.

Сейчас сколько угодно в нашем городе лежачих старушек. Сахарный диабет, онкологические заболевания, головные боли. Обезболивающих не хватает. Дорогие они, многим не по карману. И человек сжимается, молчит, претерпевая боль, порой страшную боль, невыносимую. И единственное - молитва. Молись, молись, молись: Господи, помилуй, Господи, помоги.

Люди не помогут, даже если приходят. Люди раздражают. Забота. Беготня, шум, паника. Больным смертельно, умирающим этого уже не надо. Станьте тихо у кровати, помолитесь, подержите за руку. Не нарушайте мир в душе.

Чем они отличаются, эти наши болящие старушки от мучеников?

ВРЕМЕНЕМ. В иное время живут. Когда-то мученики спасались на кресте, в клетке со львами, на плахе, в костре. А теперь - так спасаются: терпением, все вынести, все перетерпеть. Они становятся духовными. И становятся святыми! И мы тоже.

Неизвестно, какими будут наши последние дни и в каком возрасте мы станем духовными. И станем ли мы таковыми. Сейчас Господь как раз и приготавливает нас к рождению в мир духовный. Чтоб на пороге этого рождения мы стали духовными. Как разбойник на Голгофе стал им, в последнюю минуту исповедовав Христа.

Бывает другое. У неверующих людей, у маловерующих, когда от таких болей они проклинают все на свете. Они ввергаются в отчаяние. Они злословят. Они сетуют, что и врачи, и попы, и власти, и родственники, и все-все-все виноваты в их болезни. И никто не поможет. Тоска и раздор на душе такого человека. Нет в ней мира. Бушуют страсти. И тоска по миру.

Смысл христианства - последование за Христом. Быть сораспятыми вместе со Христом. Если понимать буквально, то выходит, нам всем надо друг друга к крестам пригвоздить. А если не так, то что же, христианство - причуда? Пустые басни?

Нет! Мы сейчас сораспинаемся со Христом, претерпевая все скорби, все несчастья, все тяжести жизни. Вот это и есть то чудо, к которому должен стремиться человек.

А чудеса ради чудес - это обман. Не стоит православному человеку самому пытаться творить чудеса. Жизненная ситуация сама заставит нас попросить у Господа и, если молитва будет искренней, от сердца - Господь даст!

2001 год

Републикация из газеты «Мурманский вестник»