Шачин С. В. (МГПИ, кафедра общественных наук, к. ф. н.)

Наука как феномен культуры. Сциентизм и антисциентизм

Наука в её современном понимании является продуктом именно новоевропейской цивилизации и не может быть изолирована от её социокультурного контекста. Об этом много размышляли такие известные философы Германии ХХ века, как Эдмунд Гуссерль[1], Мартин Хайдеггер[2], Макс Хоркхаймер[3], Ханс Йонас[4], Витторио Хёсле[5] и др. Наука составляет нерасторжимую целостность с современной техникой и капиталистическим хозяйством[6], попробуем её раскрыть.

Цель учёного заключается не просто в познании мира, но ещё и в его преобразовании для удовлетворения человеческих потребностей. Подобного рода отношение к миру было инициировано христианским мироощущением, в котором человек занимает выделенное положение во всём грандиозном универсуме как самой совершенное творение Бога, его «образ и подобие». Тем не менее наука развивалась уже в условиях секуляризированной общественной жизни, когда христианство перестало определять образ жизни и взгляды людей. Идея человека как царя природы осталась, но природа постепенно оказалась всё более «расколдованной» (М. Вебер), лишённой присутствия божественной благодати, а потому превращённой в простую арену приложения человеческих сил. Новоевропейский человек стремится извлечь из природы все её богатства для того, чтобы создать вокруг себя искусственную среду; в этом он поступает также, как человек любой цивилизации; но та среда, которая стала возникать на Западе начиная с XVIII века – это среда технизированная.

Что это значит? Прежде всего, в науке вплоть до второй половины ХХ века доминировали математические методы построения теорий; до сих пор, пожалуй, многие учёные убеждены в следующем: там, где применима математика, и может идти речь о настоящей науке, а где она неприменима – есть только донаучные представления. Однако математический метод предполагает такое предварительное истолкование фактов, при котором в вещах окружающем мира берётся только одна их сторона, а именно – та, в которой они могут быть сравниваемы друг с другом, и пренебрегается всё своеобразное, сравнению не поддающееся. Едва ли можно при этом говорить, что развивающаяся на основе математики наука познаёт мир каков он есть – нет, скорее она познаёт мыслительные конктрукции самого субъекта познания, которые он как бы «опрокидывает» на природу. Впрочем, эти конструкции имеют какое-то отношение к самой природе, к вещам самим-по-себе, иначе наука совершенно никак не способствовала бы выживанию людей в мире; но что это за отношение – остаётся загадкой (Альберт Эйнштейн как-то раз заметил, что самая большая тайна познания заключается в том, что наши абстрактные математические операции оказываются каким-то образом связанными с реальностью).

После того, как математизированная наука определённым образом преобразует познаваемый мир, в дело вступает современная техника. По сути дела, техника (в её новоевропейском варианте) есть продолжение органов человеческого тела; она обеспечивает человеку господство над определёнными процессами в природе. Например, компьютер, на котором набирается этот текст, устроен в чём-то подобно человеческому мозгу, и его появление стало возможным только после того, как достаточно высокого уровня достигла физиология высшей нервной деятельности; но если элементами мозга выступают клетки, то элементами компьютера – микросхемы, которые состоят из сплавов металлов (ибо человечество ещё не научилось искусственно выращивать живые машины, хотя, возможно, к этому всё и идёт).

Тайна техники лежит как раз в том, что в ней нет никакой тайны. Она предназначена для совершения определённых операций, которые необходимы человеку, её создавшему (и людям, от которых он получил социальный заказ). Этих операций может быть огромное множество, и потому для обслуживания техники требуются специалисты. (Например, если компьютер автора этого текста почему-то выйдет из строя, то он обратится за помощью к человеку, который разбирается в компьютерах гораздо лучше его.) Тем не менее, строго говоря, все эти операции в принципе познаваемы – во всяком случае, технические системы не должны выходить из подчинения у их создателей. (Впрочем, здесь мы в скобках обозначим исключительно волнующую проблему: а что, если вся техносфера вдруг разом «взбунтуется» против человека? И что, если природа вдруг «взбунтуется» против техносферы?)

Для того, чтобы управлять современной техникой, требуется совершенно особое устройство общество, в котором социальные связи между людьми определялись бы не религиозной принадлежностью, личными симпатиями (к «своим») и антипатиями («к чужим»), а исключительно строгим разделением функций между каждым конкретным членом социального института. Так возникает капиталистическое хозяйство, состоящее из фирм, в которых строго «раписаны» правила поведения всех их членов. В фирмах человека оценивают исключительно по выполняемой им работе; чем более значимую функцию для существования всей системы выполняет данный сотрудник, тем выше у него размер дохода. В пределе в капиталистическом обществе всё может быть обращено в предмет покупки-продажи, а положение человека определяется размером его денежных средств (на это указывает, в частности, известная американская поговорка: «Если ты такой умный, то почему же ты такой бедный?»).

Однако эта «суперструктура» (Арнольд Гелен), состоящая из развивающейся на основе математики науки, современной техники и капиталистического хозяйства, не является столь уж тотальной и всеобъемлющей, как то хотелось бы кое-кому из её создателей. Прежде всего, мы живём в мире регулярно происходящих аварий, причём масштабы их могут быть разными – от аварий на автотрассах до аварий атомных станций. Возникает впечатление, что некий кровавый Молох техники постоянно требует для себя всё новых и новых жертв, и человечество ему их регулярно поставляет (как бы это не нравилось самим жертвам). Большинство этих катастроф имеют своей причиной так называемый «человеческий фактор», то есть невыполнение людьми правил поведения и обращения с техникой. Однако уже одно это свидетельствует о том, что сам человек не может быть без остатка растворён в технических системах, что техника не вполне соответствует онтологической природе человека, хотя создателями техники несомненно выступают сами люди (а не какие-то абстрактные злые или добрые силы).

Но дело обстоит ещё сложнее. Учёный, совершающий некое открытие, и инженер, создающий на его основе новую техническую систему, в очень ограниченной степени способны предвидеть побочные последствия их действий. Если брать проблему в глобальном смысле – так, как её рассматривают, в частности, представители Римского Клуба (последний доклад Р. Вайцзеккера появился в печати в 2001 году), то получается, что наука и техника не очень-то и не облегчают людям жизнь – новые поколения вынуждены расплачиваться за побочные последствия деятельности предыдущих поколений. Можно долго перечислять все с позволения сказать «результаты» развития технократической цивилизации начиная с конца XVIII века: загрязнение окружающей природной среды (причём сегодня уже речь идёт и об угрозе выживания самого человеческого рода), постепенное изменение некоторых важных телесно-психических характеристик жителей крупных городов (скажем, на Западе многие люди уже давно не в состоянии заснуть без хорошей дозы снотворного, имеет место прогрессирующее старение европейских наций и т.п.) С последним шутить нельзя: в психоанализе известен феномен массового тяготения к смерти; такое количество убийств на телеэкранах необъяснимо без учёта данного феномена, и эти психические механизмы вполне могут в очередной раз «запуститься» и «рязвязать» как минимум кровавую бойню…

Автор не ставит перед собой задачу смертельно запугать читателя и сформировать у него апокалиптическое настроение. Он просто-напросто желает обратить внимание на уже многократно отмеченное обстоятельство, что современная технократическая цивилизация (основанная на описанной выше «суперструктуре») подошла к некоему рубежу, за которым начинаются её качественные изменения, и нам с вами довелось «посетить сей мир в его минуты роковые». Уже несколько десятилетий на Западе в общественном сознании перестал господствовать сциентизм – то есть вера во всемогущество науки и техники, представление о том, что научно-технический прогресс автоматически позволит по мере своего развёртывания решить все человеческие проблемы. Начинает набирать силу антисциентизм, то есть разочарование в научно-техническом прогрессе, представление о том, что последний несёт с собой только разрушение и несчастья, и поиск неких альтернативных форм познания и социальной жизни. Антисциентизм носит как активный характер – выступления антиглобалистов, как и пассивный – увлечение оккультными и медитативными практиками, уход в горы (например, в Альпы) и основание там экологической общины или индуистского ашрама (последний же под эгидой «Международного общества сознания Кришны» может преспокойно существовать и в крупных городах)…

Как ко всему этому может относиться философ, автор этих строк? Как к неизбежности. Философ не может противостоять данным тенденциям, не может он и с напыщенным высокомерием удалиться в эмпирии чистого разума и взирать оттуда на копошение разворошённого человеческого муравейника. Философ может только попробовать дать себе отчёт в смысле рассматриваемых тенденций и предложить свои размышления общественности – может быть, совместно и будет обнаружен хотя бы едва различимый «свет в конце туннеля» … Итак, вполне возможно, что преодоление кризиса суперструктуры «наука – современная техника – капиталистическое хозяйство» в XXI веке будет связано с высвобождением нереализованного потенциала человеческой субъективности, о котором жители крупных городов могут только догадываться, но который был известен цивилизациям прошлого. Речь идёт о том, чтобы переосмыслить некоторые принципы новоевропейской рациональности, и, что не исключено, фундаментальный принцип cogito ergo sum («я мыслю, следовательно, я существую»). Способность дистанцироваться от окружающего мира, общества и самого себя путём удостоверивания в своём мышлении должна остаться (ибо без этого невозможен никакой процесс абстрагирования). Но в формуле «я мыслю, следовательно, я существую» трансформации может быть подвергнут первый член – а именно, я. У человека может возникнуть понимание того, что предпосылкой существования моего я может быть бытие всего остального мира как всеединства, что я связан со всем миром как единым организмом, и я могу осознать ту информацию об устройстве мира, которая потенциально присутствует во мне: ведь органические системы устроены так, что каждая часть подобна целому, а целое образуется не из суммы составных частей, а в результате актуализации свойства целостности в каждой части. Такое понимание рациональности было (с определёнными модификациями) свойственно древним грекам, например, оно выражено в формуле Анаксагора «Всё заключается во всём». Не случайно немецкие мыслители ХХ века – Хайдеггер, Адорно, Хоркхаймер – стремились найти в древнегреческой философии ориентиры, которые позволят высвободить новоевропейское мировоззрение из-под диктата научно-технократического мышления.[7] Русские же мыслители могут поискать такие ориентиры также и в традиции восточного христианства, в учениях В. Великого, Г. Богослова, Г. Паламы и др. христианских мистиков.

Хотя при этом автор не исключает и того, что при попытке применить идеи VIII – XII веков к реалиям XXI века могут обнаружиться серьёзнейшие проблемы; не исключает он также и того, что описанный кризис суперструктуры может породить в качестве рекомендаций по его преодолению чисто технократические решения, с которыми мы не вполне согласны. Кроме этого, необходимо отдавать себе строгий отчёт в том, что при попытках предложить конструктивную программу действий необходимо руководствоваться принципом «не навреди», иначе в лучшем случае будет так: «Мы хотели как лучше, а получилось как всегда» (в худшем же случае после нас останется безжизненная пустыня). Видимо, выход из сложившегося сложного положения потребует от нас серьёзного изменения нашего мировоззрения, потребует огромной работы над собой. К тому же очень вероятно, что и окружающая нас социальная и природная среда будет в XXI веке претерпевать серьёзные изменения, не всегда для нас благоприятные (например, глобальное потепление, ведущее к наводнениям), к которым также придётся приспосабливаться. Но кто сказал, что человек рождается для того, чтобы наслаждаться и безбедно существовать? Не живём ли мы здесь для того, чтобы трудиться и преодолевать проблемы (и прежде всего – преодолевать самих себя)[8]?

 

 
1 Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцедентальная феноменология. //Вопросы философии. – М., 1992. – № 7. 
2 Хайдеггер М. Слова Ницше «Бог мёртв». //Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. /Составитель и переводчик А.В. Михайлов. – М.: Гнозис, 1993. 
3 Horkheimer M. Zur Kritik der instrumentellen Vernuft. – Frankfurt-am-Main: Fischerl-Verlag, 1992. 
4 Jonas H. Das Prinzip der Verantwortung. – Frankfurt-am-Main: Insel-Verlag, 1988. 
5 Хёсле В. Философия и экология. /Московские лекции. – М.: Наука, 1993. 
6 Хёсле В. Ук. Соч. – С. 42 – 43; автор ссылается на работу одного из основателей философской антропологии Арнольда Гелена: Gehlen A. Die Seele im technisches Zeitalter. – Hamburg, 1958. 
7 См. напр.: Хайдеггер М. Время картины мира. //Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. – С. 148 – 150, 159 – 162. 
Уместно было бы тут также привести и слова Юргена Хабермаса: в ходе диалога с другими культурами «мы не только постигаем процесс обучения, который отделяет нас от них, но и узнаём, чему мы в ходе нашего процесса обучения разучились». См.: Habermas J. Theorie des kommunikativen Handels. – Frankfurt-am-Main: Suhrkamp-Verlag, 1987. – Bd. 2. S. 588. 
8 «Таким образом, человек – это существо, превосходящее само себя и мир». См.: Шелер М. Положение человека в Космосе. //Проблема человека в западной философии ХХ века. /Сб. пер. ст. западных филослофов. – М.: Прогресс, 1988. – С. 60.