Тайнопись на льду

В пединституте я не учился, и потому не слушал его лекций, не сдавал ему экзаменов, не наблюдал во время научных баталий. Но зато видел в ситуации, о которой, пожалуй, больше некому рассказать.

Дело было полтора года назад, помнится, в начале апреля. Погодка стояла скользкая: чуть ртутный столбик вверх или вниз, и улицы Мурманска превращались то в чавкающую хлябь, то в каток.

Куда-то я в тот день торопился. И юркнул, сокращая путь, с переулка Русанова в незаконную «калитку». В ограждении Дома радио, там, где оно должно бы примыкать к забору мореходки, есть прореха. Попытки заделать ее время от времени предпринимались, но всякую очередную металлическую заплатку смывало, так сказать, волной народного гнева... И поделом, кстати. Архитекторы знают: всяческие планировочные фантазии надобно сообразовывать с привычками людей, которые столь же постоянны, сколь и роза ветров. Другими словами, дорожки следует прокладывать там, где удобно пешеходам, иначе штакетника не напасешься... Впрочем, это пока присказка.

Так вот, в этом углу двора Дома радио в сопливую погоду непременно образуется изрядная лужа. А в тот день подморозило. Причем после оттепели. Лужа законным образом превратилась в ледяную глазурь.

Я, как уже говорил, очень торопился - мы ж все люди занятые, дела, одно важнее другого, подгоняют - и потому не обратил особого внимания на старика, который, согнувшись в три погибели, словно что-то разыскивая, стоял посреди замерзшей лужи. Склоненного лица его не было видно из-за мохнатой черной шапки... Краем глаза лишь я заметил, что из-под этой шапки торчала роскошная серебряная грива...

Знаменитая в своем роде грива.

Пролетев шагов двадцать, я все же остановился, оглянулся, чтоб удостовериться.

Так и есть: Иван Федорович. Солдат Великой Отечественной, проникновенный историк, светило, любимец мурманской интеллигенции, с месяц как отметившей его восьмидесятилетие, - собственной персоной. Живет он (жил...) неподалеку - в одном из соседних домов.

Академик, согнувшись, сосредоточенно постукивал по льду топориком. Небольшим таким, туристским: тук да тук, тук да тук. Видимо, делал насечки - чтоб не так скользко стало. И вокруг - ни души. Разве что одна. Да и та...

Мне бы очень хотелось написать, что я подошел, что после некоторых неизбежных интеллигентских препирательств (ах, позвольте - ах, не могу себе позволить Вам позволить) изъял у Ивана Федоровича топорик и, тоже согнувшись в три погибели, довершил начатое. Хотелось бы. Но, увы, ничего подобного не было. Я ж говорю: дела - одно важней другого. Короче говоря, потоптавшись, помявшись, лег на прежний курс.

Может, у академика моцион такой. А может, он сам там шлепнулся или супруга, Вера Никифоровна, оступилась. В общем, понятно... К тому же я не мог числить себя среди его знакомых - мало ли журналистов к Ушакову обращалось, всех не упомнишь. Это ведь ставить человека в неудобное положение - напоминать о когдатошней встрече, которую он, скорее всего, благополучно забыл. К тому же... Ну, вы понимаете: оправдание себе найти всегда нетрудно.

Метров триста, наверное, успел я прошагать, как вдруг со всего размаху - очки в одну сторону, сумка в другую - растянулся на очередном предательски глянцевом лоскуте тротуара.

Это у нас, у русских, распространенная черта: пока по темечку не получишь - не доходит. Ушибся же я довольно сильно. И заодно ощутил нечто вроде озарения. Краткое содержание озарения: а ведь это он не для себя!

Ведь там, где единожды упал, во второй раз не оступишься. Обогнешь это место. Или, наоборот, пройдешься по нему, но, на воду дуя, - аккуратненько. Да еще с легким злорадным удовольствием: врешь, мол, больше не подловишь... Так что не для себя Иван Федорович горбатился, не ради своей или супруги безопасности. А чтобы остальные не падали - те, кого этот ледок еще не научил уму-разуму.

Но почему именно он? Очень просто: посчитал, что должен. Посчитал, что никто другой не сделает. Любой другой выругается, отряхнется и пойдет дальше. И в голове у него, у любого другого, даже тени мысли не возникнет о том, кто идет следом. В лучшем случае возникнет вот что: апрель, все равно скоро растает - какой смысл корячиться?

Иван Федорович все про нас прекрасно понимал. И, наверное, жалел. Потому и взял в руки топорик.

Я вернулся назад, к Дому радио. Но во дворе уже никого не оказалось. Темное же ледяное зеркало было испещрено белыми сколами крест-накрест, похожими на древние сакральные письмена...

Дня через два-три в Мурманске потеплело, уличные катки, как и положено, растаяли. Растаяли и письмена, которые нанес академик на лед туристским топориком. Куда я в тот день спешил, какие неотложные дела звали к себе - хоть пистолет к виску, хоть деньги посулите, - не вспомню. А вот воспоминание о согбенной фигуре человека с серебряной гривой, выбивавшейся из-под шапки, не тает.

Я не учился у Ушакова, и потому не могу рассказать, как он читал лекции, вел семинары, помогал коллегам. Об этом расскажут другие. Я попытался написать о том, чего больше, возможно, не видел никто.

И вот, написав, думаю: отчего же, собственно, «не учился»? Может быть, когда-нибудь в какой-то совсем другой ситуации... Если я правильно все усвоил, может быть...

Во всяком случае, спасибо, Иван Федорович, за урок.

Владимир БЕЛЯЕВ
«Мурманский вестник»

 

Он распахнул дверь в прошлое Мурмана

О нем, мудром поводыре по истории Севера России, стоило бы написать поэму. Биография Ивана Федоровича Ушакова достойна высоких слов, ярких метафор, о таких людях говорят: жизнь удалась. Да, прожито лет немало, сделано много, воздано по заслугам.

Оглядывая книги Ушакова, а их на моей полке стоит 15, читанных-перечитанных, даже конспектированных, задумываюсь: а что если бы их не было, не написались бы, вдруг собранный в них и обобщенный материал остался бы там, где лежал, в глубинах архивов да на страницах редких старинных фолиантов? Насколько бы мы были беднее, необразованнее - в смысле пониманий прошлого Кольского Севера. Ушаков обогатил нас, духовно и исторически. Спасибо ему...

А бедность наших познаний о крае Иван Федорович ощутил на себе, когда в пятидесятые приехал в Мурманск, стал преподавать в областном пединституте. Местное краеведение тогда сводилось к политизированной пропаганде революции и гражданской войны на Мурмане, необъективному и даже ошибочному освещению событий. Дореволюционная старина подавалась также с оглядкой на идеологию, в духе вульгарного социологизма, богатая источниковая база центральных и архангельских архивохранилищ не разрабатывалась. Местный архив по молодости своей хранил мало документов, а главная библиотека города даже не имела своего здания, о ее книжных фондах, разоренных войной, и говорить нечего.

В таких условиях начинал исследование мурманской старины молодой кандидат наук Иван Ушаков. И начал весьма успешно. Уже в 1960 году он выпустил отдельным изданием военно-исторический очерк «Кольский острог». В первой работе проявились талант исследователя, поисковика-историографа, аналитика - знатока истории России. В той брошюре Иван Федорович развеял ряд легенд, кочевавших из книги в книгу. Он критически проанализировал неверную дату возникновения Колы - 1264 год, назвал более точную - 1564, аргументировал ее записками голландского путешественника Салингена. Назвал также истинных защитников Колы от англичан в 1854 году, среди которых не было мнимого героя помора Гагарки. Ушаков рассказал о Кольских крепостных сооружениях, их роли в обороне Севера - факте примечательном в истории Российского государства.

В 60-е годы выходят несколько книг Ушакова под общим названием «Краеведческий материал по истории для школ Мурманской области», небольшие пособия для учителей и студентов, скромные по оформлению, но богатые содержанием. Они, критически осмысленные, переработанные, в 1972 году составили монографию «Кольская земля» - очерки истории Мурманской области с древнейших времен до революции. Книга издана тиражом 30 тысяч экземпляров и вскоре стала редкостью. По ней жили, учились, воспитывались несколько поколений мурманчан, для краеведов она стала настольной.

Если бы довелось выбирать лучшие книги о нашем крае XX века, «Кольскую землю» включил бы в первую тройку, такое личное мнение поставил бы рядом с работами ленинградских ученых В. П. Вощинина, А. И. Андреева, Н. И. Ульянова, работавших еще до войны. Впрочем, и сам Ушаков прошел ленинградскую научно-историческую школу, учился в аспирантуре и защищался в городе на Неве. А вот трехтомник Ивана Федоровича «Избранные произведения», на мой взгляд, лучшее краеведческое издание за все века прошлые и, возможно, на многие века будущие.

Как шахтер, Ушаков полно и добросовестно выработал исторический дореволюционный «горизонт». Он успел даже то, что ранее было невозможно: написал о Православии на Мурмане и о белом Мурманске. От Бога ему были дарованы долгая жизнь и пчелиное трудолюбие. После него трудно что-либо сейчас написать и не повториться, вряд ли кто в ближайшем будущем так широко распахнет дверь в прошлое Русской Лапландии, Кольского уезда Архангельской губернии, поморского Мурмана, так щедро поделится находками, как это сделал Иван Федорович Ушаков.

Владимир СОРОКАЖЕРДЬЕВ,
краевед, член Союза писателей России
«Мурманский вестник»