«Свет душевный»

Печенгский монастырь основан просветителем лопарей преподобным Трифоном в середине XVI века. Однако просуществовал недолго - в 1589 году был разорен отрядом шведов и финнов. 116 человек были тогда сожжены живьем в монастырском храме. Обитель святого Трифона возродилась в 1886 году и просуществовала до 1920 года, достигнув за это время небывалого расцвета. Пик благополучия приходится на последние предреволюционные годы. Так, в 1914 году в монастыре жило 126 человек, из них 29 монахов и 33 послушника. Жители Трифоновской обители разводили оленей (общая численность доходила до двух тысяч), держали коров (в 1914-м их было 31) и лошадей (25), выращивали картофель, лук, редис, свеклу, морковь. Весьма доходным был рыбный промысел - в море ловили треску и пикшу, в реках - семгу. У монастыря имелись свой кирпичный завод, столярные и слесарные мастерские, промышленные печи для обжига извести и гончарной посуды, кузница. Электрическое освещение монастырских строений обеспечивала собственная динамомашина, подаренная обители последним российским императором Николаем II.

В наше время монастырь был возрожден во второй раз - в 1995 году.

 

Первое выпавшее мне послушание не было особенно трудным, скорее наоборот - чистым, прозрачным, звонким, как вода Печенги. Как раз ею-то, чистой водой, и предстояло мне наполнить стандартную ванну, очень похожую на ту, что у каждого из нас дома. Вода предназначалась для поливки монастырских помидоров - не любит этот овощ холодной речной воды, нужно, чтобы она сначала чуть нагрелась, лишь потом можно и поливать. С пустыми ведрами по пологому спуску к реке, что метрах в пятидесяти от той самой ванны, затем, наполнив их живительной влагой, обратно. Всего шесть-семь "ходок". Так начинался мой первый день в самом северном монастыре России - Трифоно-Печенгском (сегодняшнее руководство монастыря настаивает на варианте написания имени - Трифонов Печенгский).

Жизнь монашеская сродни армейской

Игумен Аристарх, настоятель обители, любезно позволил журналисту пожить пару дней в монастыре, сообразуясь с правилами суровой монашеской жизни. Назначил послушание (это такая работа на общую пользу, которую выполняют все, кто живет в монастыре: и паломники, и трудники, и послушники, и монахи)... Видя, что легкие мои туфли и летние светлые брюки не слишком подходят для похода за водой, выдал резиновые сапоги и джинсы. Но ноги я все равно промочил^ в первую же "ходку" съехал со скользкого речного камня в непозволительную глубину. Странно, но особенного неудобства от этого не почувствовал: так, пару-тройку раз пришлось хорошенько, досуха выжать носки. Просохли они удивительно быстро, словно сам Господь следил за тем, чтобы справиться мне с послушанием.

Работалось легко и в охотку, да и труд-то, назначенный мне наместником, повторюсь, был веселый, радостный. Обычно по первости послушнику доверяют самую грязную, малопочетную работу.

Один из печенгских монахов, отец Стефан потом рассказывал мне, что, когда он только пришел сюда, начинал с мытья полов и посуды. Воду таскать занятие все же повольготней. Но и здесь попотеть пришлось. Ванну я наполнил и с легким сердцем отправился на полдник. Полдничали чаем и печеньем - с аппетитом. После упражнений с ведрами перекусить - как раз то, что нужно.

То, что аппетит хороший, - это вещь понятная, объяснимая. Сказывается и свежий деревенский воздух, и местная простая, но сытная еда, и главное - атмосфера, дух монастыря: покой, отстраненность от забот суетного мира с его каждодневными мелочными хлопотами и надоевшим бытом.

Мы чуть задержались в Мурманске, приехали в Печенгу в середине дня, к обеду. Здесь-то сразу смогли оценить, чем отличается монашеская трапеза от мирской. Обедают монахи, послушники и трудники вместе в трапезной. Начинает и завершает трапезу молитва. За едой обязательно кто-то из монахов или послушников вслух читает отрывок из Жития какого-нибудь святого. Что читать - отбирает игумен. Отец Аристарх, скажем, когда приехал в монастырь, предлагал для чтения отрывки Житий русских святых, рассказывающие о правилах монашеской жизни.

Обед: постные щи, макароны с подливкой (опять-таки без мяса), сладкий кисель. Все очень вкусно и сытно. Трапезу заканчиваем вместе молитвой по команде отца Аристарха. "Монах - это воин..." - невольно вспомнились мне слова игумена. Действительно, жизнь здесь внешне очень похожа на армейскую, в чем-то даже жестче и суровее.

Условия самые аскетические. Жить мне эти два дня пришлось с разрешения хозяина отца Иоанна в крохотной келье размером 1, 5 на 2 метра: дверь, две кровати одна над другой (опять-таки? как в армии), узкий коридорчик вдоль кроватей, с одной стороны которого - столик с иконами (над ним - лампадка), с другой - с книгами и газетами. Книги и на полочке над верхней кроватью, по большей части духовная литература, но есть и исторические, среди них с радостью заметил "Курс истории России" Ключевского.

«Нет и монаxа без греxа...»

Келья, в которую меня определили, это еще люкс. Часть монахов и послушников (восемь человек) живет в помещении, которое станет в будущем алтарем храма. Но это уже после того, как на баланс монастыря перейдет расположенное неподалеку здание квартирно-эксплуатационной части. Пока же братии приходится ютиться в доме дореволюционной еще постройки, который вы видите на фотографии: здесь и службы творить, и жить. Во многих монастырях довелось мне побывать - в России, Болгарии, Сербии, Черногории, Косово, но нигде не сталкивался я со столь суровыми условиями обитания, как здесь, в Печенге.

— Я сегодня ограничен в наборе монахов, более двадцати монастырь принять не может. При этом теснота будет страшная. Условия - чудовищные. Настоящая аскеза... Если бы мы жили на Таити, можно было хоть палатки поставить, но мы находимся в Заполярье. Это шок для всех приезжающих из центра - из Москвы, например. Вроде монастырь известный, а стоит хибара 1908 года, которую и храмом-то назвать нельзя... - с нескрываемой горечью говорит настоятель.

А ведь когда-то на балансе обители имелось аж 82 постройки, в том числе кирпичный завод, мастерские, амбары и т. д.). 06 этом пишет в своей книге о монастыре краевед Павел Федоров. Ценой многих усилий достигнута договоренность о передаче монастырю части уже упоминавшегося КЭЧ. Там-то можно будет рассчитывать и на умножение монашеской братии, и на более приемлемые условия обитания. Пока же живут и тем, что есть: насельники обустраивают, лелеют свои крохотные монастырские пятнадцать соток как могут. Работы в монастыре много. Здесь хоть и маленькое (несколько грядок), но свое подсобное хозяйство, так что лук, редис, морковь, перец, петрушка - все свежее, со своего огородца. Тут же и помидоры, для которых таскал я воду. Североморский молокозавод подарил обители Трифона корову по кличке Ромашка, так что теперь здесь и молоко свое. Отец Аристарх грозился послать меня ухаживать за коровой, но не рискнул - уж больно норовиста да избалована, не каждого подпустит, может и лягнуть, и ведро с молоком опрокинуть.

Пока выполнял я первое свое послушание, другие, постоянно живущие при обители послушники, ладили к храму новое крыльцо: хорошее такое получилось, веселящее душу запахом свежесрубленного дерева. Пополдничали, а там подошло и время вечерней службы.

С приходом полтора года назад нового игумена удалось упорядочить богослужения, сделать их, как это и положено в монастыре, ежедневными. Внутреннее убранство храма Рождества Xристова поражает простотой и изысканностью: стены аккуратно, любовно обшиты досками. От дерева и храмовых икон на душе становится тепло и радостно. Служба праздничная (завтра - день Тихвинской иконы Божией Матери) длится долго. Отстоять ее полностью было нелегко - монастырская служба отличается от обычной значительно.

Стояние в церкви - вещь особая, для многих из нас - и по сию пору - неведомая, непонятная. Я же вижу великий смысл в этом, мне претит, когда молящиеся сидят во время службы, как это делается в католических и протестантских храмах. Ты ведь пришел в церковь, чтобы молиться, фактически, говорить с Богом - так изволь встать, когда это делаешь. Стояние позволяет нам отвлечься от мирских дел, обратиться внутрь собственного существа. Это те редкие моменты, в которые понимаешь, что действительно грешен, те мгновения, что позволяют в будущем удержаться от зла, сохранить в мире свое сердце. В этот час особенно ясно, искренне веришь, что способен лишь на добрые, светлые дела. Ощущение от стояния в храме всегда одно: в борьбе добра со злом, света и тьмы, что происходит в сердце каждого, побеждает свет. И тьма отступает.

Чем хороша церковь монастыря –  здесь нет бабушек, которых немало в иных наших храмах. Тех, что следят за каждым молящимся: делают замечания, руководят - словно жандармы какие-то. Они заботятся о внешнем. Мне же важно то, что происходит в моей душе: моя молитва, мой разговор с Господом. Знать, где стоять и как правильно креститься, конечно, нужно обязательно (и рано или поздно это знание к человеку приходит), но это не должно заслонять главного. Здесь, в монастырском храме, мне, к счастью, никто не мешает тихо, отстраненно стоять и думать. О Боге и о себе. В это мое при косновение к Нему, в интимный диалог с Ним никто не вмешивается. И хорошо, и слава Богу. Молиться - главное дело монахов. Молитвы свои они непременно воздают и Иисусу Xристу, и Богоматери, и основатепю обители - святому преподобному Трифону Печенгскому. Вон он - сурово смотрит на меня с иконы в правом углу церкви: что, мол, приуныл, назвался монахом - молись!

"Монашество - это стремление обрести целостность... - вспоминаю слова отца Аристарха, сказанные накануне, - что предполагает самоотвержение, забвение земных интересов. Монаха отличает удивительная чуткость к болям своей страны, близость к болям и радостям народа, за который он молится и частью которого является. Монахи - это и молитвенники сугубые! - каким был преподобный Трифон. Они и жертвы избранные от всей Кольской земли. Через аскетически очищенное сердце пропускают они боли людей, служат им светом душевным... Заблуждение, что в монастырь приходят праведники, святые. Приходят обычные, часто больные люди. Но те, что ощущают свое нездоровье, взыскующие целостности... Человека без греха-то; ведь нет. Нет и монаха без греха..."

Примерно то же говорил мне и один из монахов - отец Стефан. Он мурманчанин, с типичной для жителей нашего мореходного города судьбой: восемнадцать лет ходил в море - на рыбацких, торговых и научно-исследовательских судах. О той, прошлой, жизни напоминает сейчас разве что татуировка на руке: чайка над волнами на фоне солнца. В монастырь отец Стефан пришел два года назад, о причинах говорит уклончиво: "По грехам нашим. Если я не смог в миру помочь людям, которые были рядом, теперь вот стараюсь помочь им молитвой...". В ведении отца Стефана храм Рождества Xристова: церковь, иконы, книжная лавка – все это его хозяйство. В обители он встает первым - в пять, ложится - в полночь. На суровые условия жизни не жалуется, считает, что так и должно жить монаху. Короткое свободное время перед сном тратит на чтение духовной литературы... Я помог отцу Стефану перенести в храм небольшой подиум для утренней службы: на следующий день Божественную литургию в монастыре рассчитывал отслужить епископ Мурманский и Мончегорский Симон, возвышение в центре церкви предназначалось для него.

Молитва - удар - молитва

С приездом Владыки было связано очередное мое послушание: звонить в колокол, пока не остановится у монастырских ворот архиерейская машина. Читаешь про себя "Иисусову молитву" ("Господи Иисусе Христе Сын Божий, помилуй мя, грешного") и бьешь в колокол: молитва - удар, молитва - удар. Звонил я минут двадцать: сначала приехали иподиаконы, затем показалась и "Вольво" епископа. Владыку и архимандрита Никодима встречал у ворот игумен, вместе они отправились к храму, следом устремился и я. В переполненной церкви епископ облачается в праздничное, расшитое золотом одеяние, служба начинается. Литургия длится почти два с половиной часа. Епископ служит красиво, степенно - как и положено архиерею. А какой архидиакон у него, отец Никита - ни дать ни взять - разбойник с большой дороги: здоровенный, рыжебородый. Соответственно и голосина подобающий грохочет почти по-шаляпински: "Миром Господу помолимся..."

После литургии - проповедь: епископ убеждает не ждать от Бога каких-то особенных знамений и чудес, но видеть чудо и в малом, и рассказывает о состоявшейся накануне в Мурманске литургии под открытым небом, хорошей погоде, что выдалась в тот день словно по заказу.

За службой - праздничный завтрак, совмещенный с обедом, в котором участвуют и гости. Стол и тут постный, но особый: здесь тебе и семга с крабами, и селедка под шубой, вкуснейшие голубцы с рисом и картофельные вареники, сладкий пирог и даже красное молдавское вино. Праздник есть праздник. Что ж, так можно поститься! Впрочем, монахи к разносолам почти не притрагиваются, вина не пьют. Правила трапезы все те же: молитвы и чтение все, как и вчера.

Провожаем архиерея, пора и нам в путь, обратно в суетный и грешный мир.

Напоследок отец Аристарх полушутя полусерьезно спрашивает: "Ну что, Дима, не надумал у нас остаться?" Улыбаюсь в ответ и напоминаю игумену бараночника Федю из книги Ивана Шмелева "Богомолье", который попро сил у старца Варнавы благословения постричься в монахи. Тот не благословил, а отказ свой мотивировал очень просто и буднично: "А кто ж нам будет баранки печь?". Вот так и я - возвращаюсь в мир. К своим "баранкам".

Дмитрий Коржов

«Мурманский Вестник».  29.07.2000 г.