Ирина Панова

(1935 г. рожд., Москва)

«ЕСТЬ РАДОСТИ НА БЕЛОМ СВЕТЕ!»

(О поэзии Николая Колычева)

А жизнь - не срок, но вековая связь, 
Которой все подчинено на свете.
Н.Колычев

 

 

Вот и Север заглянул в высокую русскую литературу. Давно его не было. Нет, жизнь, конечно, не прекращалась никогда, живой ключ народной даровитости всегда бил чистейшей струей, рождал гениев, но... То ли мы слишком щедры, то ли так невнимательны, что никак не можем охватить, наконец, мысленным взором всю отечественную словесность, порадоваться новому, погордиться талантливыми людьми... Вот и Колычева чуть не проглядели. А ведь могли, адрес у него не близкий: Мурманская область, Кандалакшский район, село Лувеньга.

 

Итак, молодой фермер Коля Колычев открывает нам свой родной край.

Седой озноб росы в траве,
Угрюм залив и берег пуст,
Как одинокий человек,
Вздыхает дальний сухогруз.

Поэт не раз возвращается к образу: родная земля каменными волнами текла к Северу, дошла до края, до моря, вот она - за спиной поэта, он - на кромке, чужбина ударяет ему первому в грудь. Или, может быть, если ты - на краю, значит, - защитник, оборонитель?

И тяжелые мысли
Неровной суровой земли,
Каменея, ползли
Из тумана - навстречу волне.

В стихах Колычева - и "вольная даль моря", и "неба выплаканный глаз", и "семужий багровый срез" берега, и сопки, "безмолвные волны земли". Он любит осень, листопады, предзимье, метели, ветер, у него даже луна холодная, также как "звездные ледышки".

Вдоль дороги - сосны,
Вдоль дороги - ели.
В небе - тишь да звезды,
По земле - метели.

Ему ли, крестьянину, не знать, как тяжела здесь каменная земля, как не приспособлено человеческое существо к суровому климату!

Но горек наш любимый край земли
И солоно, как слезы, наше море.

В этой фразе, горькой и мужественной, выделим слово любимый. О том, что это так, говорят многие стихи Николая Колычева.

Есть Божий Рай... Но я бы после смерти
Навек остался с этой красотой!

 

Николай Владимирович Колычев родился в Мурманске 24 октября 1959 года. Работал шофером в Кандалакше, несколько месяцев - в фермерском хозяйстве в Норвегии, сейчас живет недалеко от Кандалакши, в деревне Лувеньге. О его родителях и друзьях, о жене и трех дочках, о шоферстве и фермерстве мы найдем строки в стихах поэта, а здесь отметим лишь то, что он, по своей великой скромности, не может сказать о себе: что трепетно любит поэзию, живет ею, сознает ответственность перед своим призванием.

Печататься Колычев начал давно - в газетах, журналах, альманахах Мурманской области. В 1987 году в Мурманске вышла его первая книжка "Цветы и люди", затем там же - "Учусь грустить и улыбаться" (1990) и "Звонаря зрачок" (1993). Все это маленькие сборнички, напечатанные скромным тиражом; любовно составленные и отредактированные, они хорошо передают творческий рост и духовное мужание поэта. В 1994 году главная газета края "Мурманский вестник" опубликовала большую подборку стихов, переведенных Николаем Колычевым с финского языка, а в следующем году вышел его двуязычный сборник - с переводом на финский стихов автора поэтом Мартти Хунуненом.

Книжка "И вновь свиваются снега..." - первая столичная публикация стихов Николая Колычева, к тому же наиболее полная. В нее вошли лучшие стихи из мурманских изданий, а также из двух рукописных сборников, присланных мне поэтом: "Здесь дерево стояло..." и "Гармония противоречий".

Думаю, читателю будет небезыинтересно узнать и историю появления на свет "Снегов".

 

"Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется..." Вот уж, действительно, прав Ф.И.Тютчев, и появление данного сборника - тому пример.

В январе 1996 года, на одном из московских поэтических вечеров, посвященных Николаю Михайловичу Рубцову, выступающие поэты читали много стихов о нем и обращенных к нему. Когда очередь дошла до меня, я предложила собрать "Поэтический венок Рубцову". Ведущий вечера, поэт, лауреат Государственной премии России А.А. Парпара тут же отреагировал, пообещав издать сборник средствами Фонда имени М.Ю. Лермонтова, который он возглавляет, а составителем предложил быть мне. "Ловлю, мол, на слове: вот Вам этим и заниматься". Судя по реакции зала, это предложение участниками вечера было воспринято с одобрением.

Начался сбор стихотворений. Встал вопрос, как связаться с авторами. С московскими поэтами еще куда ни шло: я нашла публикации в центральных газетах и журналах, посмотрела книжки в библиотеках, знакомых и незнакомых обзвонила. Но вот как охватить коллег "по всей Руси великой", чтобы знали о готовящемся сборнике? Иначе ведь можно пропустить что-то настоящее.

Дала объявление в газету "Русский вестник". Скромное такое объявленьице: поэты, присылайте стихи, посвященные Н.М. Рубцову. Надежды на отклик у меня почти не было: газеты сейчас выходят малыми тиражами, читают их редко.

Я получила сотни писем! Целые книги, подборки стихов, поэмы с посвящением Рубцову. Откликнулись такие известные поэты, как В. Пономаренко (Ярославль), А. Колесников (Нижний Новгород), А. Трофимов (Курск), В. Коротаев (Вологда), поэты из Красноярска, Новосибирска, Екатеринбурга, Краснодара, Калининграда... Поистине, вся Россия, от края до края. В письмах, сопровождающих стихи, мне писали, что о сборнике узнали из... местной газеты, журнала, от кого-то, кто видел тот январский номер "Русского вестника".

И вдруг... Скажите, читатель, затевая любое общественное дело, будь то конкурс, фестиваль, соревнование, викторина, не надеемся ли мы на это "вдруг" - услышать, увидеть, узнать, прочитать что-то неординарное, яркое, талантливое? Чтобы потом и все узнали об этом человеке, порадовались за него.

Я держала в руках письмо: "Уважаемая Ирина Георгиевна! От редактора отдела поэзии журнала «Север» я узнал, что Вы собираете стихи, посвященные Н.М. Рубцову. Может быть, Вам подойдут и два моих стихотворения. Н. Колычев". Кроме адреса, больше ничего. Зато в конверте были стихи - и какие!

По свойственной нашим людям дурацкой привычке метаться и паниковать, я тоже заметалась и запаниковала. Поплакала даже. Поняла, как трудно жить этому человеку, как необходимо ему помочь. Показала два колычевских стихотворения друзьям, они, разделив со мной их оценку, поругали меня: "Не плачь, не реви, можешь помочь - помоги".

Помощь поэту выражается прежде всего в издании его стихов. Скульптор Вячеслав Михайлович Клыков, известный радетель за русскую культуру, взялся финансировать выпуск книги. Не зная даже имени Колычева, я написала ему письмо с просьбой прислать побольше стихов, сказала, что для связи он может обратиться к мурманским писателям В.С. Маслову и В.Л. Тимофееву, с которыми Клыков и я знакомы уже много лет: они - одни из зачинателей празднования в нашей стране Дней славянской письменности, вместе мы стояли у истоков создания Международного фонда славянской письменности и культуры, который возглавляет В.М. Клыков.

Как раз подошло 24 мая - День Кирилла и Мефодия. В Мурманске праздник, как всегда торжественно и интересно, провели Маслов, Тимофеев и … Колычев. Это я уже позже узнала. Поистине промыслительные совпадения: оказывается, они очень давно знают друг друга, дружат, вместе работают на благо славянской идеи. Из Мурманска (хвала цивилизации!) позвонил Маслов, рассказал, что Коля поделился с ним содержанием моего письма, что он очень любит Колычева, много раз стучался в высокие двери по поводу его таланта, но чиновники от литературы хранят полное равнодушие. Мое письмо шло в Лувеньгу больше месяца. Виталий Семенович сообщил необходимые сведения о Коле: мол, бедствует, не имея возможности вытянуть фермерское хозяйство. Пообещал прислать первые колычевские книжечки, а с меня взял честное слово, что я составлю его сборник.Потом я получила посылку от Маслова, через какое-то время и большую - бесценную! - посылку от Коли: рукописи и теплое многостраничное письмо, которое я, с разрешения автора, буду цитировать в этом предисловии.

Из письма. «Спасибо Вам за неожиданную радость - внимание к моим стихам. Виталий Семенович Маслов помог мне собрать мои последние стихи. Архива у меня нет, рукописи не храню, часто теряю. Раньше все мои стихи помнил наизусть, но память уже не удерживает все написанное и задуманное. В.С.  Маслов собрал где что было по редакциям, в СП, у друзей, прислал бумаги. Предыдущую книжку (русско-финский сборничек «Звонаря зрачок» - И.П.) он издал без моего участия. Просто поставил перед фактом. Я, говорит, издал тебя, а нравится, не нравится - не мое дело. Виталий Семенович - золотой человек, на котором все в Мурманской области держится. Сейчас уже, наверное, такие люди не рождаются...Часто обращаюсь к Виктору Леонтьевичу Тимофееву - он воспитал меня как поэта, на протяжении трех лет вычитывал каждую строчку, давал нужную литературу. Но он уже намекал мне, что, возможно, слишком снисходителен в оценках. Когда человека знаешь десятилетие и больше - трудно ею обижать".

Итак, на моем столе лежало несколько книжек и рукописи молодого поэта. Поначалу растерялась: как приняться за составление сборника, который должен открыть имя Николая Колычева широкому читателю? Может, отказаться? Ведь, если не справлюсь, что-нибудь сделаю не так, то последующие редакторы Колычева будут тиражировать мои ошибки. Дело осложнялось тем, что благодаря нашей удивительно стремительной почте, на мой письменный запрос мнения автора и его ответ, по скромным подсчетам, уходит три-четыре месяца, так что, как и Маслов, я должна во многом ставить Колю "перед совершившимся фактом". От меня, стало быть, зависела судьба замечательного современного поэта России. Сознавая всю ответственность и перед Колычевым, и перед отечественной литературой, я все-таки принялась за работу.

Отнюдь не преувеличивая и не переоценивая свои силы, я мысленно обратилась к составителям пушкинских и рубцовских сборников. Начать ли с самого первого, юношеского стихотворения и, отобрав лучшие стихи из каждой ранней книжки, сделать эти сборники главами "Снегов"? Как у Пушкина, которого Дают обычно, начиная с "Воспоминаний в Царском Селе". Или как у Рубцова, чьи сборники открывают уже зрелыми "Видениями на холме" или "Русским огоньком". То есть не бояться представить молодого поэта, начав с более слабых стихов, показав его эволюцию, творческий рост, либо сразу ввести читателя в мужественную, умную поэзию сложившегося мастера.

Я решила пойти по третьему пути. Не имея возможности связаться с автором, рискнула смешать все стихи и, сломав временную привязку, разделить их тематически, по циклам: стихи о Родине, раздумья о жизни, духовная лирика, стихи о преемственности поколений, образы русских людей, Север, природа, любовная лирика, о поэзии и поэтах, о крестьянском труде. На это решение меня подвигла молодость автора (не так-то уж основательно меняются стиль и мировоззрение за 10-15 лет взрослой сознательной жизни!), его талантливость, которая проявляется и в ранних, и в более поздних стихах. У хорошего поэта всегда, в любом возрасте виден "почерк". Да, Колычев изменялся и будет, конечно, меняться, его лирика последних лет обретает глубокие философские черты, космический объем, всемирный охват. Думаю, читателю будет интересно проследить за тем, как становится зорче взгляд автора, острее его ум.

Конечно, сложно подчас отнести стихотворение к тому или иному разделу, ведь каждое из них включает массу образов, разные философские взгляды. Все переплетено, не всегда четко превалирует одна тема. Например, все стихи Колычева - о России, в каждом - русская природа, которая выражает душу поэта. Так что деление его стихов "по темам" иногда условно. Если последующие коллеги-составители откажутся от выбранного нами принципа - что ж, пожелаем им быть удачливее.

Из письма. "В предисловии я вычеркнул одну строчку (в короткой аннотации к русско-финскому сборнику была фраза о том, что Н. Колычев - один из лучших поэтов современной России - И.П.). Не я инициатор ее появления. Но это еще раз подтверждает, что в России отсутствует литературная жизнь, что существование писателей небольшими замкнутыми группами при отсутствии общения с другими регионами - опасно. Все начинают величать друг друга если не великими, то одними из лучших. А поскольку у нас нет литературной информации и критики, которые бы охватывали всю современную русскую литературу, - бороться с этим невозможно. Экономический развал влечет за собой развал культурный. Появление великих курских, смоленских, вологодских и мурманских писателей неизбежно. И это страшно. Хотелось бы, чтобы появились великие русские поэты и писатели (я не о себе). Когда видишь лишь первую программу ОРТ (у нас другие не показывают - сопки мешают), на газеты и журналы денег нет, поездка в городскую библиотеку - 30 тысяч, что мне, например, не по карману, - понятно, что особых успехов от литераторов ждать не приходится. Значительная часть писателей сегодня находится в подобных условиях. Нам, поэтам, - легче. "Поэту хорошо, когда ему плохо". А как писать прозаику, живущему в сельской местности и, следовательно, отрезанному от информации и реальной жизни страны? Заживо хоронить себя или, как Ломоносов, пешком в Москву? Но времена не те. Не нужны Москве Ломоносовы".

Последние слова Николая Колычева напомнили мне один разговор, состоявшийся более 10 лет назад. По заданию редакции я была в командировке в Риге, "освещала" культурную жизнь - Праздники песни и живописи, театральные новинки. В программе у меня было также издательство "Пламя", специализирующееся на выпуске литературы на латышском языке. Директор, главный редактор и главный художник издательства рассказали о планах, показали выпущенные книги. Потом были ответы на вопросы. Среди прочего я спросила: "Скажите, что бы вы сделали, если бы вам сообщили, что у дверей «Пламени» с утра ждет паренек, который принес свои стихи, что он с трудностями добирался до Риги издалека, из глуши?" "Как Ломоносов?" - хором спросили собеседники. - "Ну, примерно"... - "Нет, так не можно представить! - снова хором ответствовали латыши. - Если такой человек появится на какой-нибудь дальней мызе, мы первыми об этом узнаем и полетим, поедем, побежим к нему - в этом ни у кого не может быть сомнения"...

 

Николай Колычев - дитя своего времени, то есть перестройки, слома старого и медленного вызревания чего-то отличного от отринутого. Проведенная варварскими методами, бесчеловечно и грубо, перестройка многих выбила из седла, вырвала почву из-под ног.

Нови нет, и старое - трещит...
Жутко, жутко жить во время наше,
И нельзя - вне времени прожить.

Поэт вновь и вновь возвращается к мотивам крушения мира, он ощущает у себя в груди "холодок пустоты, а в душе - ощущенье пропажи, ощущенье утраты чего-то большого". Болезненно и остро переживает, что "украдено Завтра", что впереди - "погибельный путь". Потеря ни с чем не сравнима, легче было бы, "если б выкрали радость и грусть" и - самое страшное - "если б песню из горла украли".

Едва жива ущербная страна,
Держава рассыпается на части.

Брошенность, затерянность особенно болезненно ощущается в глубинке:

Кричат отчаянно окраины,
Не докричаться до столиц.

А как же другие люди переносят упадок, осознают свою национальную беду?

О, Русь! На все четыре стороны -
Просторы стонущей земли.
Зловеще застят небо вороны,
Тщедушно жмутся воробьи.

Но "воробьи" и "вороны" - это еще не весь народ. А что же он? Увы, безмолвствует. Поэта гнетут апатия, равнодушие, безразличие уставших от всех перестраиваний-переламываний соотечественников.

Мы не живем и не умерли. Мы -
Снимся друг другу...

Родная природа, картины которой так послушно и ярко передают у Колычева дух времени, сейчас откликается грустью, поражает убогостью: "За окном беда и вина, за окном - убогость и грязь. За окном - родная страна, галерея грустных картин".

Нельзя обвинять Колычева в пессимизме, растерянности - не такие "бойцы" в перестроечные годы заметались, а иные мечутся и по сей день. Любовь к своей стране поэт не утрачивает в самые тяжелые для него (и для страны) годы, он всегда чувствует, что "за спиной - Россия, родное ненастье", что "в болезни, в гибели родимое - еще родней".

Родину - не выбирают. Ее, пишет Колычев, даже нельзя сравнивать ни с какой другой страной, ведь не сравниваем же мы "руки матерей в ветвистых венах". Пусть противоречивая, "неприкаянная" страна - а как близка, как люба сердцу.

Не вырвать из меня проклятия,
С Тобой - и жить, и умереть.
Осенним лиственным распятием
На древе Родины гореть.

К этим замечательным словам примыкает и другой колычевский вывод, оптимистический и спасительный:

Я приемлю и эту жизнь,
Я восславлю и этот мир!

Поэт не был бы поэтом, если бы не знал, не видел выхода из тяжелейшего положения, в котором оказался народ, и не указал этот выход в стихах. К чему же он призывает читателя, основываясь на своем опыте?

Но шепчу я небу: "Благодарствуй
За места, любимые до слез!"
И уже не в строй, не в государство
Верю - в поле, в тихий шум берез.

Любовь к России, вера в нее вынесут нас к возрождению. "Надо встать. И в родное - врастать. И сплетаться корнями". Эта связь, коренная, исконная, со своим народом, со своей историей, с "иконостасной памятью крестьянства" - вот в чем спасение. Поэт радостно внимает мудрому "гласу", напутствующему его: "К истокам истины, на Родину вернись!.. Вернись на Родину, которая ушла!".

Короткая оговорка, но очень важная: ушедшая, утерянная Русь зовет к себе своих заплутавших сыновей.

И еще одно возвращение - как выход, как спасение. Возвращение к земле.

 

Мы заточили себя в железо,
Бетонной толщей обезболив.
И отсекаем - от тайны леса,
И отсекаем - от правды поля.

Люди живут во зле, они устали от жажды мщенья, ведь им долго вдалбливали, что жизнь - борьба. Лишь земля, от которой исходит доброта, может спасти и сохранить, научить прощению.

Как подшутила надо мной судьба!
Ведь я из мутной лужи у колодца
Напился веры в то, что жизнь - борьба.
Но жить куда труднее, чем бороться!

Человек счастлив только тогда, когда он живет в согласии, спокойствии - именно этому учит нас тысячелетний народный опыт.

Ищущим по слезам да по крови
Вовек не суждено дойти до счастья.
Не противостоянью, а согласью
Учи меня, земля
Учи любви.

Николай Колычев ощущает себя русским, плотью от плоти своего народа, а он, наш народ, ох, как не прост, он "то калечит, то лечит".

То стремнина, то лед
В реках наших
И в речи.
О, Россия!
Гармония противоречий.

Интересны размышления поэта о русском национальном характере, о русской душе, которую все равно не разгадать...

И безысходность души рвет на части,
Но сладко этой горечью дышать...
А может быть, по-русски это - счастье,
Когда болит и мается душа?

 

К мысли о преемственности поколений Колычев возвращается постоянно. Глядится ли его лирический герой в прозрачность речных струй и видит свое лицо, удивительно похожее на отцовское, предстают ли перед его мысленным взором предки, и он различает в их чертах свои собственные - все подтверждает непрерывность народной нити. Эта связь "вовеки не порвется", ибо "вечен стук сердец".

Раздел духовных стихов. В нем собраны, пожалуй, самые жизнеутверждающие, возвышенные, вдохновенные стихи, передающие веру в воскресение народа, его возвращение "на круги своя".

И не понять, кто прав, кто врет,
У райских птиц - вороньи перья.
И если чем-то жив народ,
То лишь неверием в неверье.

Поэт - с теми, кто идет к Богу, ибо в вере - выздоровление.

И тяжек сердцу мир больной,
Мир без молитвы и без песни.

Обратите внимание: все самое важное в своей жизни, самое высокое поэт сравнивает с "песней". Поэзия и молитва - для него понятия равнозначные.

И я к морю побрел, заплутав.
Все мы в жизни, плутая,
К чему-то большому идем.

Из письма. "Возможно, Вы заметите, что у меня в стихах различное отношение к Богу, к религии. Но дело в том, что стихи отражают мое духовное развитие. Я крестился в 91 году. Но атеистом никогда не был. В детстве родители спрашивали, кем я буду. Сначала я говорил:  тунеядцем. У нас соседи были тунеядцы, нигде не работали, но у них всегда было весело. А потом вдруг вполне серьезно сказал матери, что кончу духовную семинарию и стану архимандритом. Для нее и для меня эти слова до сих пор загадка. Дело в том, что в нормальной советской семье начала шестидесятых годов даже слов в лексиконе таких не было. Пятилетний ребенок такого выговорить не мог. Церкви в Мурманске не было. Религиозных людей, службу, похороны по обряду я увидел значительно позже, лет в десять. Когда плохо, к Богу обращаются все, даже коммунисты. Я люблю нашу православную церковь как неотъемлемую часть русской культуры".

В удивительно глубоком стихотворении "Звонарь" поэт говорит, что "обречен увидеть мир за гранью восприятья". Для него тьма над долиной - чернота космическая, в колокол мироздания "звонит, звонит звонарь, и смотрит в небеса, и видит Бога".

Как часто лирический герой Колычева, этот звонарь, преемник пушкинского пророка, засматривается на небо, рвется душой в заоблачные выси, "туда, откуда снег идет", и еще выше - если взором не охватишь, душой постигнешь.

Душа к высокому стремится,
Куда-то выше, чем печаль.

Испокон веков небо притягивало человека. Этим он и отличается от других живых существ - способностью смотреть в высоту, животные видят лишь землю. Глядя в небеса, человек начал философствовать, воображать всякие колесницы Ильи-пророка. Родилась мифология. А потом - "разверзлись хляби небесные"... Свою религию мы тоже связываем с небом. "И... переходя к человеку, как бы ума лишаюсь от удивления, и не могу понять, откуда в таком малом теле столь высокая мысль, способная обойти всю землю и выше небес взойти. К чему привязан тогда ум тот? Как, исходя из тела, проходит он сферу одну за другой, проходит воздух и минует облака, солнце, месяц, и все пояса, и звезды, эфир и все небеса, и в тот же час оказывается в своем теле? На каких крылах он взлетел?" Прекрасные слова, правда? Как будто сегодня написаны, а ведь им десять веков, это "Шестоднев" Иоанна, экзарха Болгарского.

Мысли славянского автора повторяются в поэзии славян, в нашей русской литературе. Державин, Пушкин, Лермонтов, Бунин - да все лучшие. "Разверзлась бездна звезд полна...", "Редеет облаков летучая гряда...", "Тучки небесные, вечные странники..." Потом - Рубцов, сейчас Колычев.

Конечно, в "космических" стихах Колычева больше вопросов, чем ответов на них. Понимая это, он сетует: "Кому полезны мы неизъяснимыми вопросами, неизлечимыми болезнями?" Да, "болезнь" полета фантазии, жажды знания и прозрения неизлечима. Но этой дорогой идут многие, ибо

Мы все - земные отражения
Огромного пространства звездного.

Из письма. "Стихи эти ("космические" - И.П.), как говорят многие, - не характерны для меня, но и жизнь пошла нехарактерная. Нельзя постоянно оставаться одинаковым. Я изменяюсь как человек, взрослею, старею, что-то воспринимаю по-иному, поэтому меняются и стихи. В определенный момент каждый человек почти физически ощущает себя частицей мироздания и вместе с тем понимает, что все это мироздание заключено в нем. Даже великие поэты начинают писать стихи, на первый взгляд, не характерные для них. У Есенина это библейско-космический цикл, Рубцов был на пути к этому. Жаль, что мы уже никогда не узнаем, не прочтем, что он вынашивал в душе. Но Рубцов и так космичен ".

Колычев часто обращается в стихах к великим русским творцам: Пушкину, Гоголю, Тютчеву, Кольцову, Блоку, Есенину, Клюеву, П. Васильеву - то посвящая им стихотворения или строки, то ссылаясь на них, то подхватывая какую-то мысль. Но чаще всего идет перекличка с любимым поэтом - Николаем Рубцовым. Их многое объединяет, Рубцова и Колычева, - та же деликатность, человечность, стремление к тому, чтобы душа была "безбрежна и чиста", как пишет Колычев, чтобы не погас русский огонек, который "далеко-далеко, только сердцу близко". Живи в наше время Николай Михайлович, не оставил бы он вниманием своего тезку и младшего брата, был бы ему наставником и другом. Как не хватает нам Рубцова, чей моральный авторитет мы только сейчас начинаем осознавать!

Но на Руси за Божий дар
Поэт всегда платил судьбою...
И потекла его звезда
С небес слезою голубою.

 

Почему Николай Колычев стал фермером? Это ведь непростой поступок. Человек ярко одаренный, эрудированный, интеллигентный и тонкий, живущий одной страстью - к поэзии, не мог не понимать, что он сознательно обрекает себя на одиночество, неустроенность, постоянный тяжелый физический труд при полном отсутствии крестьянских навыков. Только ли любовь к земле и скотине, необходимость кормить семью, только ли стремление приность пользу двигало им? В очерке "Как я был крестьянином в России и Норвегии" Колычев отвечает на этот вопрос, подчеркивая, что пришел к мысли хозяйствовать самостоятельно "как пишущий человек, всем творчеством своим подошедший к тому пределу, за которым, как я считал, мой путь познания национального характера и постижения русской духовности лежит через самостоятельное общение с землей и скотиной, путем ведения своего хозяйства..."

Начались его героические усилия "обжить этот брошенный кров", возродить "чистый звон над покосами". Трудности...

Красные блики бегут по траве -
Это от капелек пота в ресницах.
...Что я сумею одной-то лопатой?

Он понимает, какой крест несет, что ждать скорых и легких результатов труда не приходится:

Черепом белым в свете луны -
Ферма без крыши...
Дверь уцелевшая "Быть иль не быть?"
Ноет скрипуче.

Поэта гнетет одиночество, оторванность от "большой земли".

Ни огней, ни дымов...
Хоть бы чей-нибудь шаг...
Не деревня - погост.

Умирающие деревни... Русское сердце не может равнодушно биться при виде сельского запустения. Деревня - не только наша кормилица, это наша культура, наши истоки. И как грустно, что она уходит...

Уж близок вечер. И столбы дымов
Спешат тепло живое обозначить.
И сразу видно, где - дома, где - дачи...
И дач намного больше, чем домов.

Для Колычева сельский быт, крестьянский труд - естественное, природное существование, дарящее немало радостей.

Выйду с ведрами из дома
По певучему крылечку...
Никуда спешить не надо,
Замерев, смотри и слушай...
Лучше с ведрами большими
Каждый день ходить за счастьем
Меж сугробов по дорожке...

И дело не только в природе, слитности с ней. В стихах раскрывается удивительно откровенно и искренно выраженная любовь к животным. В отличие от Рубцова, стихия Колычева - не кони, а крупный рогатый скот. Многие стихи сборника рисуют наших замечательных "братьев меньших" - быков, коров, телят. Как привязываются они к человеку, сколько тепла ему дарят! Не случайно мы говорим "телячьи нежности".

Вот замычал обиженно теленок, сейчас заплачет:
И хочется жалеть и быть добрей
Тому, кто слышал этот плач телячий.

Ласка теленка задевает "тончайшие нервы", душа сладко стонет, хочется жить "не боясь добра", чтя родные поля, "скотины нежное касанье". "Прости, теленок, ты меня добрей", - восклицает поэт. И каково же ему, привязавшемуся к своим животным, их "резать и шкурять"! Много стихов об этой драме, рвут они сердце. Пожалуй, до Колычева в нашей поэзии такой трагедии, заключенной в мирном крестьянском труде, трагедии расставания с животными, не было.

Крестьянский труд многому учит. Он открыл поэту истину:

О, сколько лет я жил чужую жизнь,
Боясь добра, ведь к добрым мир суровей!
...Теперь я просветленным сердцем вызнал,
Что называл я жизнью суету.

А город? Да, там тепло и уютно, но...

Но не любя скотины и земли,
Там полюбить не смогут Человека.

Гимном деревне, "планете Изба" звучат колычевские строки:

Пусть песни просятся в сердца
И просится в луга скотина!..
Кричит петух, мычат быки...Есть радости на белом свете!

Его "планета" честная, трудовая, потому и радостная.

 

"Пейзажная лирика" - это определение как-то не хочется применять к Николаю Колычеву. И не только потому, что название стиля, характерного для многих представителей русской поэзии, звучит анахронизмом, почти как рококо и барокко. Нет, дело, разумеется, не в названии, а в существе подхода к природе.

Я ведь тоже природа -
Как ветер, как лес, как трава, -

пишет Колычев, считая природу продолжением человека, его души.

Валятся снега моих ошибок
На листву невызревших заслуг.
...Дрожь листвы передается людям,
Пустоту разносит ветра свист.

Как и многие русские поэты до него, Колычев одушевляет природу, и это помогает ему выразить тонкие оттенки человеческих переживаний:

Рванулось со стены страданье рук!
Ах, нет. Ах, нет, нагих деревьев тени.
...Осень - плачущая свирель
В узких дырочках сквозняков.

Отношение к родной природе у Колычева почти всегда радостное, светлое:

Бегу на улицу. И пусть
В лицо морозный ветер дует.
Замерз, но на зиму не злюсь.
Раз люб я ей - пускай целует.
...Припадаю к реке губами:
То ль целую ее,
То ль пью.

Картины русской природы - источник вдохновения для всех наших поэтов, всего отечественного искусства. Радостно, что Николай Колычев не устает зорко всматриваться в снега, листопады, в "покатость бревенчатой волны". Поэт дает яркую формулу "тайны" нашей природы:

В этом древнем, как мир, сочетанье
Трав, деревьев, небес и воды
Есть какая-то высшая тайна
Невозможности всякой беды.

 

Почему на Руси так любят поэтов? С незапамятных времен любят. Для русского поэт - носитель Слова, ему Бог открывает нечто сокровенное. Много поэтов рождалось, рождается и будет рождаться, но мы называем великими лишь тех, в творчестве которых поет чистая струна, созвучная душе народа, кто смог передать тональность своего времени, выразить чаяния соотечественников.

Утверждая, что "весь этот мир - большая красота", Колычев и слова для выражения этой красоты находит ясные и прекрасные, единственные слова.

Как жадно осень пьет из неба свет!
И как многозначительны закаты...

Ночи у него "поспели и перезрели до черноты", зимний лес стоит "как белый петух с гребнем обмороженным", ветер "проснулся перелетный и полетел", весна на свете - "неизбежность, так же, как любовь для человека". Запоминаются его "свет, сквозь ресницы деревьев просеянный", тонкая береза, что "кого-то ищет в небе ветками", фонарный столб в листопад, под которым будто мечется "ведьма в желтом платье", а мокрое взъерошенное поле у него - "как теленок новорожденный"...

Очень хороши характеристики осеннего ненастья, когда во тьме "так втянули головы дома, что видны остались только плечи", картина метели - "словно по полю катают белый шар, похожий на огромного ежа". Или о свечах:

Пожаров пламя, угольки бессилья.
Я свет - светлиц, светилищ и светилен.

Поэт строг к слову, для него звукопись - не самоцель, она подчинена общему замыслу:

Закружили золотые сны,
Замели белесые печали.
...Все вольней - по небу облака,
Все сильней гнетут земные страсти...
Все невыразимее тоска,
Все недосягаемее счастье.

Казалось бы, суровая природа Севера не дает поэту многообразия впечатлений, буйства красок, пейзажных контрастов. Но Колычеву этого не нужно! У него есть луна, снег, дождь, река. То же, что у всех, но он смотрит на них и видит. И как видит! Луна, "как тонкая камея", расцвела "белым воском", она "плачет над иссякшими селами", туман скрывает "зевок луны в речной воде", луна "круглая да ясная", "под луной двурогой - сонная долина, дальняя дорога", "медная луна висит над городом", в воде отражается "взгляд обезумевшей луны"... Десятки эпитетов, метафор - и все "лунные"! Целую диссертацию можно защитить на тему: "Николай Колычев - о луне", проследить, как ночное светило передает настроения поэта.

Солнцу "повезло" меньше, Колычев говорит о нем значительно реже, правда, и появляется оно на Севере нечасто.

Сочился солнца пряник лакомый
Медовым светом,
Поляны ягодами плакали,
Прощаясь с летом.

Неисчерпаем наш язык, вот уж воистину велик он, греет душу новизна талантливых поэтических строк, нечаянна радость от встреч с высокой поэзией!

Вот, например, Колычев взывает к бессмертному духу:

Войди сквозь зелень, меднолицый,
Березам в души и осинам,
Посевом горькой жертвы листьев,
Высоким всходом птиц озимых.

И таких вдохновенных строк, несущих на себе печать зрелого мастера, у Колычева бессчетно.

 

Спасибо маме поэта - Апполинарии Петровне, она сохранила некоторые газеты с публикациями Колиных статей и рассказов, проставила на вырезках даты. Колычев - прекрасный публицист, его очерк "Лицо" - о нашем солдате, вернувшемся после контузии из Чечни, - страшное свидетельство времени, страстное антивоенное выступление. Статья "Сотвори себе Родину", тоже опубликованная в мурманской газете в 1995 году, посвящена волнующей Колычева теме - "процессу самопознания народа, процессу болезненному и благодатному, как родовые муки".

"Мы всегда откладываем вопросы культуры на потом, - пишет Колычев, - когда сыты будем. Сначала откладывали до тех времен, когда исчезнут очереди за колбасой и на прилавках синие куры станут белыми. Затем откладывали до отмены талонов, теперь - до своевременной выплаты зарплат, чтобы хоть как-то прокормиться. Но больше откладывать некуда.

И начинать надо с того, чтобы, голодая, наши дети шли делиться с соседом только потому, что он - земляк, потому, что у нас одна Родина, независимо от специальности, внешности, обутости и одетости. Иначе - можем и не выжить. Сотвори себе Родину, чтобы чувствовать себя Народом".

Колычев серьезно занимается вопросами этнической самобытности. Четыре месяца просидел над большим трудом "Эволюция национальной нравственности как наука", дал сравнительную характеристику национальных характеров по дописьменной литературе (эпосу) англо-скандинавов, франков, славян (в основном, русских) и частично - Востока, Индии. Опубликовать, конечно, нигде не смог.

Из рассказов Колычева отметим "Телячьи нежности", "Макар", "Герман", хотя это скорее очерки - искренние повествования о жизни автора. Еще точнее - стихотворения в прозе. Поэтический дар проявляется во всем Колином творчестве.

Смешно слышать так часто повторяемое: "Поэт в России больше, чем поэт", "Землю попашет, попишет стихи". Разве что с юмором, лукаво, можно такое придумать. Особенно если поэт живет в деревне - уж непременно вызывает удивление: как можно совместить разные ипостаси - поэзию и крестьянский труд? Мало кто понимает сущность поэтического дара, который для человека - это его все, он заполняет душу целиком, без остатка. Все остальное - профессии, занятия, быт - лишь прилагаемое к поэзии, "сверх нее".

 

Что касается профессий, то у Колычева тут все в порядке. Ученик электрика, шофер, потом служба в армии, снова шофер - водитель бензовоза, художественный руководитель Дома культуры в Лувеньге, слесарь, лесоруб, сторож детского сада, батрак в Норвегии, фермер. Неплохо для поэта? Но это еще не все. Что же он, живя у моря, не заразился его романтикой? Нет почему же, пытался освоить морскую профессию, вкалывал в порту, на заработанные деньги поехал в Петербург, проучился три года на судомеханика, но был исключен, как он говорит, "за своенравный характер".

В стихах Колычева много песен, в основном, русских народных, например, "любимая, про ямщика". Они цитируются, подчеркивается их значение, говорится о впечатлении, которое они оставляют. Читая такие стихи, невольно представляешь автора очень музыкальным человеком. Колычев, действительно, хорошо играет на фортепиано, гитаре, учился в музыкальной школе в Мурманске.

Из письма. "Я с 14 лет - по ансамблям, ВИА, группам. Когда работал художественным руководителем в клубе, подготовил два состава, взрослый и детский. Делали мою программу. В прошлом году достал на неделю синтезатор, записал фонограмму, потом знакомый вокалист напел несколько кассет. Мы с ним и по концертам поездили."

 

Чуткая к изменениям в обществе, к переменам его настроений, литература наша (пожалуй, действительно, только русская) всегда, как компас, указывает своей "магнитной стрелкой" на главную болезнь, основную опасность. Сейчас красный указатель замер на секторе "эгоизм". Этот божок, общий идол разъедает общество, отравляет души людей, означая и злобу, и коварство, и презрение к народам неугодным. По счастью, Николаю Колычеву удалось избежать этой болезни, во всяком случае, если судить по его литературному творчеству. Да и по поступкам тоже.

Как-то не хочется его называть самобытным поэтом, самородком, мурманским литератором. Того гляди, он в своей "самобытности" останется областным писателем на всю жизнь. А Пушкин был самородком? А Есенин?

Хватит ли у Коли сил вынести тяжелую крестьянскую ношу? Ведь кредитов не дают, корма купить не на что, трактор ломается, воду носит в ведрах с речки. С раннего утра - пока ноги держат, все сам, своими руками. Выдюжит ли его семья нужду, неустроенность быта?

Конечно, таких людей должно беречь государство. Или нация, общество. Талант - национальное достояние. Но... Где ты, государство? Где ты, общество?

Николай Колычев работает, трудится в поте лица своею думает, страдает "всей своей душой разгоряченной", пишет стихи. От его поэзии веет чистотой, силой, уверенностью в правоте. Он знает, не может не сознавать силу собственного таланта, свое место в литературе.

Давайте же и мы, прочтя книжку "И вновь свиваются снега...", определим это место. Но сделаем свой вывод мысленно, не вслух - чтобы не сглазить.

(Предисловие к сборнику стихов Н. Колычева «И вновь свиваются снега...». — М.. 1997).